Попался

      После того, как Изуку последние пару недель провел, дежуря в палате Кацуки, все, разумеется, ожидали, что когда Бакуго придет в себя, Мидорию будет невозможно оттуда вытащить.       Поэтому каково же было удивление Киришимы, когда он пришел навестить друга, и тот в какой-то момент отвернул голову к окну, помолчал и, наконец, спросил:       – Эй… Дерьмовые Волосы. Ты… блять, не мог бы… притащить сюда ботана?       Эйджиро даже растерялся на секунду, прежде чем до него дошло, о ком идет речь.       – Погоди, Мидорию? Ты об Изуку?       Кацуки только раздраженно щелкнул языком.       – О ком еще я могу говорить? – коротко гаркнул он, и Киришима сдержал небольшое желание возразить, которое возникало у него каждый раз, когда Бакуго обращался так к Мидории.       Строго говоря, Изуку не был единственным "ботаном" среди их знакомых, и Кацуки, тоже сам еще тот задрот, не был в праве говорить что-то подобное, но Бакуго недавно буквально вытащили с того света, и он сейчас восстанавливался на больничной койке, так что Эйджиро вполне мог сделать ему скидку.       Однако он еще не понимал всё до конца.       – Вы не успели поговорить обо всём, о чем вы хотели, пока он был тут? – спросил он, недоумевая, зачем Кацуки требовать притащить Изуку сюда, да еще, надо понимать, силой.       Бакуго уставился на него невыразительным взглядом, и Эйджиро невольно вздрогнул, поймав себя на мысли, насколько слабым и исхудавшим выглядит его тело сейчас. Взгляд, казалось, оставался единственным, что было по-прежнему таким же мощным и сильным в Кацуки, и этот странный контраст между знакомым и незнакомым вызывал неприятную тяжесть в груди.       Кацуки на этот раз подошел к этой черте так близко.       – Я не видел ублюдка ни разу с тех пор, как пришел в себя, – сказал Кацуки по-прежнему тем же ровным, спокойным голосом, однако опущенные уголки губ и нахмуренные светлые брови сказали Эйджиро больше, чем Бакуго хотел бы показать.       – Э… это для меня новость, – признался он честно. – Я не знаю, что нашло на Мидо, но просто чтобы ты знал…       – …пока я был в отключке, он приходил сюда ежедневно, как на работу, – перебил его скучающим тоном Кацуки. – Я в курсе – уже рассказали. И догадываюсь, "что на него нашло". Я не спрашивал, Эй. Мне нужно, чтобы ты привел его сюда. Как хочешь. Можешь хоть вырубить и притащить за загривок, если понадобится. Я… – Киришима увидел, как сжались его кулаки. – Я не могу сейчас встать и надрать этому трусу зад, но мне нужно его увидеть.       Было сложно не заметить этот акцент на слове "нужно", хотя Кацуки, вероятно, и сам не осознавал, с какой тоской оно было произнесено. Киришима сглотнул и решительно кивнул:       – Можешь на меня положиться! – сказал он, для убедительности стукнув кулаком в открытую ладонь.       Уголки губ Кацуки дернулись слегка вверх:       – Я знаю, тупица, – отозвался он. – Поэтому и спрашиваю у тебя.

***

      В который раз Изуку остановился возле знакомой двери палаты. Казалось, за последние недели он так часто входил и выходил через неё, что уже должен был привыкнуть, но с тех пор, как Каччан пришел в себя, он ни разу не посмел переступить её порог.       Чувствовал отвращение к собственной нерешительности и трусости, знал, что поступает плохо по отношению к Кацуки, но ничего не мог с собой поделать: ему казалось, что стоит ему только увидеть насыщенно-красные глаза, глядящие в его сторону, и перед его глазами вновь возникнет одна и та же картина, которая никак не могла покинуть его кошмаров: неподвижное тело, брызги красного на черном костюме, красное на фарфорово-бледной коже лица, красное расплывающееся пятно, пачкающее пепельно-светлые, всегда непокорные шипы волос, красное, красное, красное, проклятое красное!       Он боялся, что любимые глаза дорогого для него человека теперь навсегда будут ассоциироваться у него с этой чудовищной картиной, боялся, что достаточно будет только встретиться с Кацуки взглядом один раз, и он просто сломается прямо там, на месте.       Однако решительные, требовательные слова Киришимы всё еще стояли у него в ушах. Изуку почти с нежностью вспоминал готовность Эйджиро притащить его в больницу силой – по крайней мере, готовность попытаться это сделать: они оба знали, что физически Киришима не сможет принудить его к чему бы то ни было. Как и то, что ему это и не нужно: Эйджиро был тем человеком, который всегда мог найти правильные и нужные слова, особенно когда речь шла о тех, кто ему дорог.       – Мидо, ты должен ему это, – сказал он, кладя руку на плечо Изуку. – Кроме того, признай: ты и сам хочешь этого больше, чем чего бы то ни было другого.       И вот он вновь стоял здесь, сжимая в руках букет из зеленых хризантем, белых тюльпанов и роз, который теперь неприятно оттягивал руку и вызывал в голове глупые мысли о том, насколько уместным или неуместным было вообще притащить его? Не посчитает ли Кацуки его смешным с этим веником? Не захотел ли Каччан вообще увидеть его только затем, чтобы сказать, что он ненавидит Изуку и теперь не желает больше знать? Не станет ли обвинять в том, через что ему пришлось пройти из-за него, бесполезного Деку, который в самый ответственный момент был выдернут с важной битвы и в итоге даже не смог оказаться рядом, когда один из самых важных людей в его жизни нуждался в этом больше всего? Что если…       Изуку встряхнул головой, понимая, что еще немного, и он вновь погрязнет в мысленной жвачке. Руминация всё равно ни к чему его не приведет – лучше уж сразу дернуть и сорвать пластырь, а потом разбираться с последствиями.       Сделав глубокий вздох, и Изуку наконец-то толкнул дверь… и был встречен молчанием и тихим гудением медицинских приборов – Кацуки лежал на больничной койке с закрытыми глазами. Воздух выскользнул из его груди с облегченным выдохом: Изуку даже не осознавал, что задерживал дыхание. Каким-то образом он почувствовал себя одновременно обрадованным и расстроенным из-за того, что Кацуки спит.       Первое – потому что у него было некоторое время, чтобы прийти в себя.       Второе – потому что, несмотря на все свои переживания, всё это время он изнывал от желания увидеть Кацуки в сознании: таким же живым и ярким, каким тот был всегда.       Наверное, в какой-то степени он даже наказывал себя, отказываясь приходить сюда. Как он мог? Именно Изуку и его причуда были причиной, по которой Шигараки нацелился на Кацуки в первую очередь. Это из-за их общего прошлого, из-за отношений, которые были между ними, Каччан пострадал так сильно. Если бы только Изуку не было в его жизни, всё могло бы быть иначе. Каччан в конце концов оказался из-за него на волоске от смерти, они чудом смогли избежать самого страшного, и какое право Изуку имел находиться рядом и дальше отравлять жизнь Кацуки своим присутствием, когда он и так нанес столько урона?       Его горло сжалось, и Изуку стиснул зубы и зажмурился с такой силой, что это было почти больно, не позволяя себе расплакаться. Он не имел права, не имел ни малейшего права. Что он здесь делает? Как он мог прийти сюда? Как он посмел?!       Изуку хотел уйти, уйти отсюда так быстро, насколько это было можно, но букет в руках обжигал его пальцы и ладони. Возле изголовья койки как раз стояла пустая ваза с водой, но Изуку нужно было подойти к Кацуки, чтобы поставить цветы туда, и он отчаянно не хотел этого делать. Чувствовал себя грязным, боялся, что даже если он будет дышать в сторону спящего, то может невольно навредить ему как-то, однако в конце концов заставил сделать шаг вперед.       А потом еще один.       Медленно, невыносимо медленно, стараясь не разбудить Каччана, он шел к цели, и казалось, будто к его ногам привязаны свинцовые гири. Казалось, что пол палаты сделан не из мрамора, а из вязкой болотной жижи, которая с каждым шагом утягивала его к себе, удерживая ноги, как в тисках, не позволяя двигаться.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он оказался на намеченном месте. Торопливо установив цветы в вазу, Изуку собирался уже отойти, но, на своё несчастье, бросил взгляд на Каччана, в который раз задыхаясь от густой волны боли и вины, которая поглотила его при виде исхудавшего лица, впалых щек и темных кругов под глазами. И всё же, будто притянутый магнитом, он сделал несколько неуверенных шагов просто для того, чтобы оказаться ближе и…       Красные глаза резко распахнулись – и острый взгляд приковал его на месте. Рука Каччана вылетела вперед, схватила Изуку за запястье и дернула его к себе, заставляя подойти еще ближе.       – Попался, – произнес он с мрачным оттенком. – Я даже отсюда могу слышать, что ты думаешь о чем-то глупом.       Ворчание Кацуки и то, как он разглядывал Изуку сверху вниз, привело Изуку в себя, и он заволновался:       – Каччан, ты не должен так резко двигаться!       – Да пошел ты. Если бы не врачи, я бы уже пришел по твою душу и надрал бы тебе задницу! – несмотря на резкие слова, Кацуки говорил едва повышая голос, явно испытывая небольшие трудности, когда произносил длинную фразу – чувствовалось, что у него по-прежнему недостаточно энергии для того, чтобы кричать и ругаться по-настоящему, и это заставляло Изуку корчиться и сжиматься внутри.       Боже, кто бы мог подумать, что настанет день, когда он будет мечтать, чтобы Кацуки накричал на него и обругал, на чем свет стоит!       – Каччан, – взмолился Изуку, накрывая ладонь Кацуки своей. – Пожалуйста, не злись. Я не… потом можешь делать со мной всё, что хочешь, но давай поспокойнее сейчас, ладно?       Взгляд Кацуки блуждал по его лицу, и Изуку не мог сказать, что за мысли проносятся сейчас в его голове. Казалось, что Каччан просто… впитывает в себя его черты.       – "Всё, что хочешь". Твои слова, не мои, – повторил Кацуки очень тихо, а потом сузил глаза. – Отлично. Тогда садись здесь и не пытайся никуда сбежать. И, блять, хоть раз в жизни не думай, ясно?       – Но я не хочу повредить…       – Что я только что сказал?!       Изуку аккуратно плюхнулся на указанное место сбоку койки с послушностью хорошо выдрессированной собаки. Ему показалось, что в глазах Каччана мелькнуло удовлетворение. Запястье Изуку всё еще было сжато в его руке, и не было похоже, что Кацуки собирается отпускать его в ближайшее время.       Однако и сам Изуку не был уверен, что он способен будет уйти. Ожидаемой боли не пришло, даже когда он смотрел в рубиново-красные глаза: всё, о чем он мог думать, – слава всем богам, духам, демонам или какая бы там ни существовала сверхъестественная сила за то, что у него есть возможность смотреть сейчас на них. Он даже не мог заставить себя переживать или чувствовать вину, потому что всё, на что был сейчас способен, – это испытывать хрустально чистое, ничем не замутненное, всепоглощающее счастье от того, что Кацуки был жив.       В тот момент ничего другого просто не имело значения.       – Хей, – услышал он голос Кацуки и понял, что тот смотрит на него слегка нахмурившись. – Сдвинься немного ближе и наклонись, чтобы я мог коснуться, – потребовал Кацуки, сделав небольшой жест пальцами, словно подзывая к себе.       Изуку даже в голову не пришло спрашивать зачем. В данный момент Каччан мог бы приказать отправиться в соседний город, раздеться, выйти и выкрикнуть что-нибудь на площади, и он сорвался бы без вопросов.       Тем не менее, когда Изуку выполнил это требование и его лицо оказалось в паре десятков сантиметров от лица Кацуки, то его сердце неожиданно взволнованно забилось уже по иной причине. Так близко! Он вообще когда-нибудь был так близко к Кацуки?       Сам Каччан в тот момент как будто вообще не ощущал ничего необычного: подняв руку, он, к удивлению Изуку, вдруг мягко коснулся подушечкой большого пальца щеки Изуку. Потом слегка надавил. Потер. Обвел что-то пальцем, вызывая легкую щекотку, чуть не заставив Изуку глупо засмеяться, но он не позволил этому вырваться.       Кацуки на мгновение прекратил свои действия, его глаза встретились с глазами Изуку.       – Не сдерживайся, – сказал Каччан. – Я хочу увидеть, как ты улыбаешься. Услышать тоже. Сделай так еще.       Это прозвучало так тихо, но при этом так нехарактерно прямо и открыто для Каччана, что растерянный Изуку мог только кивнуть. Кацуки вновь вернулся к своему странному занятию, которое время от времени то заставляло Изуку захихикать, то поморщиться, когда Каччан прилагал слишком много силы.       – Что ты делаешь? – спросил, наконец, Изуку, тоже почему-то шепотом, будто боясь спугнуть момент.       – Я без понятия, – признался Кацуки. – Просто… хочется.       – Хочется потыкать мои веснушки?       – Мфм, – послышался невнятный ответ. – Типа того. Я думал об этом. О тебе, – признался он, и что-то в его тоне заставило мурашки пробежать по спине Изуку.       – Пока выздоравливал? – спросил он, почему-то боясь услышать то, что Каччан собирается сказать.       – Пока умирал. По крайней мере, пока думал, что это всё. Вся эта херня про жизнь, которая мелькает перед глазами. И тут я. А в голове только две мысли: та карточка, которую я так и не решился попросить подписать Всемогущего. И ты. Слова, которые я не смогу никогда тебе сказать, и вещи, которые никогда не смогу с тобой сделать. Глупо?       Изуку яростно покачал головой, чувствуя, как по щекам текут слезы и как Каччан медленно стирает их пальцами.       – Нет, Каччан, не глупо!       – Глупо, – хмыкнул Кацуки, игнорируя его, не особо смущенный. – Всё же было на поверхности. Столько времени было, чтобы сделать это раньше – ничего даже не мешало. А в итоге понять, что важно или нет в последний момент, когда уже поздно что-то делать, – он еще раз стер теплыми пальцами дорожку слез с веснушчатой щеки и добавил: – А у тебя, конечно, глаза как всегда на мокром месте. Я не против, кстати. Наверное, даже это мне в тебе нравится, плакса. Как оказалось, мне ужасно много в тебе нравится, задрот.       С каждым словом его речь становилась всё более несвязной, и Изуку видел, что Каччан буквально прикладывает усилия, чтобы оставаться в сознании. Однако когда он попытался отстраниться, выражение в красных глазах стало обеспокоенным, а тело Каччана напряглось.       – Я не ухожу! – успокоил его Изуку. – Тебе просто нужно отдохнуть. Я останусь тут, в твоей палате – тут на стуле…       Кацуки покачал головой.       – На койке достаточно места. Забирайся. И не спорь, – коротко приказал он, слегка сдвигаясь.       Изуку уже понимал, что в таком состоянии Каччану лучше не перечить. Не то чтобы это было легко, когда Кацуки был в обычном состоянии, но сейчас это еще буквально могло сказаться на его здоровье. Так что он в итоге скинул обувь, запахнул плотнее медицинский халат и как можно более осторожно, пытаясь ничего не задеть, забрался на койку рядом с Каччаном, стараясь занять как можно меньше места.       Кацуки со своей стороны, не долго думая, обнял его за талию, придвинулся ближе и вновь уставился на веснушки, к которым Изуку, честно говоря, уже начинал немного ревновать.       – Завтра, – произнес Каччан, возвращая руку к щеке Изуку, лениво проводя по ней пальцами. – Пока я не проснусь, оставайся здесь. Мне еще много нужно сказать, но было бы здорово, если бы я мог это всё потом хотя бы запомнить – так что завтра. В конце концов, ты уже обещал мне всё, что я захочу, – он усмехнулся, слегка зажимая веснушчатую щеку двумя руками. – И поверь мне, Изуку, я действительно захочу всё.       Он хмыкнул, прикрывая глаза, оставляя Изуку совершенно ошеломленным… и полным надежды.