Нарцисс.

      Мизинец и большой палец легко соприкасаются друг с другом, обхватывая тонкое запястье, и Персефона наконец удовлетворённо улыбается.       Тонкие иссохшие губы трескаются, кровь медленно просачивается сквозь мелкие рваные ранки, но она этого не замечает вовсе. Богиню больше волнует собственное отражение.       Худые плечи и ноги, тонкая талия и изящные руки с длинными худыми, будто паучьи лапки, пальцами. Рыжие волосы, сияющие на свету, скользят по бледной, почти прозрачной коже с витиеватым узором тёмных вен, щекоча поясницу и плоскую грудь завитками пушистых кончиков. Персефона не может отвести взгляда золотых глаз от собственного отражения, любуясь острыми высокими скулами и тонкими ключицами, навершиями заостряющих узкие плечи, по-лебединному тонкой и длинной шеей.       Она прекрасна.       И Богиня не видит за всем этим совершенством в серебряном зеркале отражение темной мутной воды, не чувствует холодного дыхания на своем затылке, не ощущает под ногами холод мертвой влажной земли.       Ее не волнует, что ее прекрасные волосы давно не блестят без масел и ломкие пряди опадают, едва стоит прикоснуться к ним. Кожа её вся сера и тонка, подобно пергаменту, а золото глаз уже давно выцвело — не засияет оно больше на солнце. Выпирающие хрупкие кости для нее красивее всего на свете, и боли она уже давно не чувствует.       Тело не ломит от слабости, а ноги не подкашиваются, Персефона слишком окрылена, чтобы замечать такие мелочи. Не имеет значения, что она едва стоит, а перед глазами плывут чернильные пятна от малейшего движения. Все это неважно.       Она ведь так прекрасна.       Желудок сводит от пустоты. Но ещё большая пустота — в душе у Персефоны.       Деметра говорит, что пустота у нее не в душе, а в голове. Дочь ее не слышит.       Ее мутит от вида еды. На столе стоят золотые вазы с фруктами и мясом, медовые сладости и вино в хрустальных фужерах, но все это вызывает лишь отвращение у прекрасной девы.       Разве может Богиня осквернять свое тело этой грязью?       «Как жаль, что мы не настоящие Боги», — думает она. Ей все ещё нужна еда, иначе завтра не хватит сил дойти до зеркала и посмотреть на себя вновь. Ей все ещё нужен сон — марево тьмы окутывает ее все чаще, держит её все дольше, и она с облегчением каждый раз ныряет в ее объятия. Морфей уже давно скупится на свои пески для нее.       На белом фарфоре красиво поблескивают алые зерна фрукта, пахучего и оттого отвратительного. Ее тошнит, она зажимает нос ладонью и проглатывает несколько гранатовых зёрен. Едкий кислый сок щиплет растревоженные кровоточащие губы, а изнутри все обжигает сводящий от пустоты желудок. С нее хватит.       Персефона возвращается в постель и с головой прячется от мокрого холода под одеялом.

И больше никогда не просыпается.