Кислая жвачка

«Sitting all alone Mouth full of gum In the driveway» «bellyache» — Billie Eilish

      Дождь бывает приятным. Когда тёплые капли обволакивают кожу, собираясь на локтях и скатываясь к ногам, вода, льющаяся с неба, кажется нормой. В ней есть что-то чертовски необходимое, без чего душа не обретёт долгожданный покой, и ты хватаешься за эту спасительную соломинку, пытаясь удержать капли в ладонях, но тщетно. Дождь — вода — просачивается сквозь пальцы, как-будто его и не было. Остаются только влажная кожа и мысль, что всё это было не зря. Спокойствие стало ближе, значит в следующий раз, снова и снова, ты подставишь руки навстречу дождю, словно так и надо.       Словно в нём — единственное спасение.       Вот только всё это не имеет значения, если дождь — это твоя кара. Он жестокий и справедливый мучитель, который прожигает твои мысли, ударяясь о голову, когда руки беспомощно сжимаются в кулаки. Ладони пронзают короткие ногти, оставляя зуднящие следы. В ранки закатываются случайные капли, усиливая ноющую боль. Она отрезвляет, когда кажется, что рассудок совсем уж затуманился этими бесчисленными дождинками, лезущими в глаза.       Резкий вдох через сомкнутые зубы сопровождается шипящим звуком, который тонет в мирной симфонии дождя. Он не приносит ни капли спокойствия, только путает и без того хаотичные мысли. Антон утирает лицо ладонью от этого мерзкого слоя влаги и зачёсывает мокрые кудри к затылку. Кожа горит, и почти слышно, как вода испаряется, чтобы снова пролиться холодным дождём, столь несвойственным для макушки лета.       Он запоздало вспоминает про пачку сигарет в кармане джинсов, но всё равно надеется на лучшее, когда выуживает её замёрзшими пальцами, пару раз едва не выронив на асфальт. Искры многообещающе появляются из зажигалки, но ни к чему не приводят — сигареты влажные и тлеть не намерены. Антон рычит и выбрасывает всю пачку на обочину. Курить хочется в два раза больше, когда он опускает воспалённый взгляд на свои руки, едва пахнущие табаком, и снова всё вспоминает. Каждую чёртову подробность, словно память записала фильм в деталях.       Шастун мог бы сутками смотреть фильм про Арсения, но только не этот.       Он готов продать душу, лишь бы всё забыть, кроме лазурных глаз, в которых очень долго тонул, а спастись так и не смог.

«I'm biting my nails, I'm too young to go to jail, It's kinda funny»

      Арсений был особенным. Его уличало в этом всё: плавные движения, не сочетающиеся с резвым голосом плута; острый ум, которым он мог «уколоть» даже самых саркастичных сверстников; красивые донельзя скулы, соседствующие с губами цвета свежей калины на фоне аристократично бледной кожи с россыпью родинок; любовь к самой дешёвой кислой жвачке, какая была в гипермаркетах, и улыбка, которая не сулила ничего хорошего.       Он был странным. Слишком уж не похожий на окружающих, поэтому такой девиантный и привлекающий внимание. Ему не нужна была слава — хватало собственного мирка, что он совсем не стеснялся демонстрировать. Но Арсений не был нелюдим, у него были друзья, которых он держался, но при этом было очевидно, что они — не обязательное условие. Он умел держать дистанцию, лелеять одиночество, но не пренебрегал компанией, которая его ценила. Он был олицетворением слова «амбиверт»: травил уморительные шутки, способные рассмешить любого, и часами слушал Земфиру на заднем сиденьи родительской Короллы.       Антон почти сразу понял — этот парень станет либо его заклятым врагом, либо смыслом жизни. И третьего — золотой середины — не дано, потому что слишком уж они были разные. Попов сделал этот выбор сам.       — Жвачку хочешь?       — Да? — полувопросительно ответил Антон, пряча улыбку в поджатых губах.       Арсений просто протянул резинку, обёрнутую в глянцевую бумажку, словно они с Шастуном давние друзья и всё это давно устоявшаяся модель поведения. А Антон, недоверчивый по своей природе, не знает, почему принял её и без задней мысли закинул в рот.       — Арс, — прошипел Шастун, жмурясь от яркого вкуса, — как ты терпишь эту кислятину?       Попов лишь хмыкнул, приглаживая отросшую угольную чёлку, и просунул между губ ещё одну полоску. Ни единой лишней эмоции.       Было в нём что-то такое, что завораживало, и Антон взгляда отвести не мог. Арсений Попов всегда что-то недоговаривал, словно держал несколько тузов в рукаве в то время, когда ты сидел на проигрышных картах, но это нисколько не отталкивало. Напротив, это вносило некую интригу, потому что в любой момент он мог удивить так сильно, что представление о нём менялось в корне.       Арсений был разным, но никогда не подстраивающимся под человека, с которым общается.       Арсений подкупал честностью, потому что умел рассказывать правду отрывочно.

«Everything I do, The way I wear my noose, Like a necklace»

      Станут ли они друг для друга главными людьми было вопросом времени, который решился на удивление быстро. Слишком уж разные, чтобы спорить о чём-то, потому что их интересы совсем не пересекались. Там, где Арсений мог писать претензионные многотомники, Антон лишь пожимал плечами и привычно закуривал, чтобы не заскучать. При этом Шаст мог часами разгонять про то, в чём был до досады хорош, а Арс в конце, хлопнув длинными ресницами, переспросить, о чём, собственно, идёт речь.       Но, несмотря ни на что, они поладили. Да так, что многочисленные друзья Антона заключали пари, когда же этот союз всё-таки развалится, и никак не могли выплатить выигрыш победившему, потому что Шаст и Арсений — огонь и лёд — оставались вместе, смотря друг на друга с плохо скрываемым обожанием. И было в этом что-то завораживающее: Антон всегда был готов сорваться на первый же зов Попова, как и Арс откладывал любое дело, если Шасту нужно было. Дружба, в которой оба парня связаны не нитью — канатом, поэтому каждое движение одного равнозначно откликается в другом.       Когда они стали встречаться, окружение Антона закрыло букмекерку — стало ясно, что это надолго и принимать ставки можно только на дату их смерти в один день. Шастун улыбался, как миллионы солнц никогда бы не светили, сверкал алчущими любви глазами каждый раз, когда Арсений просто появлялся в зоне видимости, и выглядел беззаботным ребёнком. В Поповом было то пресловутое счастье, которое ищет каждый, но не каждый найдёт. Поэтому Шаст за него схватился, как старый пёс за мясо на косточке. Он знал, что только Арс будет для него самым важным, а остальное — приложится. С милым рай и в шалаше, поэтому они были готовы к любым испытаниям. Вот только их «шалаш» оказался человеком.       — Дорогая, у тебя новый маникюр? — вежливо осведомился Арсений, глядя на нежную девичью руку, лежащую на руле. — Очень красивый, подчёркивает загар.       — Да? — искренне улыбнулась Ира, осмотрев ногти словно впервые. — Спасибо, давно уже не слышала приятных слов.       Антон усмехнулся, выпуская дым из лёгких в приоткрытое окно машины, и перевёл взгляд на подругу за рулём, когда та недовольно цыкнула.       — Что? — удивился Шаст, будучи просканированным недовольным взглядом Кузнецовой. — Неужели Максим не говорит тебе комплименты?       Арсений на заднем лишь коротко хохотнул, откидываясь на спинку сиденья, когда Ира громко вобрала ноздрями прокуренный воздух и поджала губы.       — Мы расстались, — коротко отчеканила девушка и вернулась к наблюдению за дорогой.       Шастун подавился дымом и зашёлся в приступе кашля. Бычок благополучно улетел куда-то за стекло, когда окольцованные пальцы рефлекторно сжались в кулаки, а в гортани всё так же першило. Ира на своей панели открыла шире правое переднее окно, пропуская свежий воздух в салон, и Антон медленно стал успокаиваться. Дыхание выровнялось. И тогда пришло осознание — брат и близкая подруга расстались, а он был не в курсе.       — Макс тебя бросил? — обеспокоено переспросил Шаст, всё ещё чувствуя фантомную боль в груди.       — Скорее я его, — чуть раздражённо ответила Ира, поглядывая на дисплей магнитолы в надежде сделать музыку погромче и избежать этого разговора.       — Милая, ты не обязана отвечать, — подал голос Арсений, бережно поглаживая Кузнецову по правому плечу.       Антон нахмурил брови, бросив короткий взгляд на парня через зеркало заднего вида.       — То есть ты знал? — спросил Шастун, разворачиваясь к Попову.       — Знал, — признался Арсений, ни на секунду не прекращая утешать Иру и не сводя с неё взгляда. — Я пообещал никому не говорить.       Антон развернулся обратно к себе, тщетно пытаясь понять, что же было в этом щенячьем взгляде Арса, когда он смотрел на Иру, чем были пропитаны его жесты, когда он касался её оголённой кожи, что витало между ними в воздухе, кроме дыма его — Шаста — сигарет. Потому что это было чем-то не совсем понятным, а если Антон не мог адекватно проанализировать отношения между Арсом и Ирой, то они были не так просты, как казались. Между ними была своя особенная связь, не поддающаяся описанию, и Шаст тщетно пытался найти ответы в тонких запястьях Иры, выворачивающих руль, да макушке Арсения, показывающейся в зеркало заднего вида.       И не мог.       В голову настойчиво лезла уйма посторонних мыслей, среди который пробивалась одна отчётливая — горькая и липкая. И Антон её гнал, как мог, потому что отказывался верить, но что было во взглядах Иры и Арса, направленных друг на друга?       Уж не любовь ли?

«I lost my mind I don't mind Where's my mind?»

      — Ты серьёзно? — с усмешкой проговаривает Арсений, упирая руки в бока, под пристальным взглядом Антона.       К вечеру на окраине, граничащей с лесом, прохладно, но они выбираются, потому что это место, где они познакомились, где выслушали сотни подколок близких друзей, где впервые поцеловались и любили проводить свободное время. Здесь небо на закате более золотое, потому что свет отражается о верхушки крон близстоящих елей, воздух напоен плотным запахом смолы, птицы поют совершенно по-особенному, когда широкая рука с длинными пальцами касается трепетно приоткрытой другой, и мысли приобретают упорядоченность.       Вот только сейчас на небе мрачные холодно-серые тучи, не пропускающие последние лучи солнца к земле, от чего и деревья не кажутся приветливыми, и птицы молчат, и мысли разбегаются врассыпную, когда Арс требовательно смотрит в ответ на изучающий взгляд.       — Шаст, что за глупость? — раздражённо отвечает Попов, тут же отводя глаза в сторону покрытой конденсатом травы — бывает, когда воздух резко охлаждается после жары. — Я и Ира, мы просто друзья, — уточняет парень, облокачиваясь на капот родительской машины, и устало потирает переносицу. — Откуда такие мысли?       Антон не спешит с ответом, потому что с интересом наблюдает, как Арс выуживает из кармана джинсов полоску той самой жвачки, с которой всё началось, и понять не может, как они пришли к этому. К моменту, в котором Шастун готов Ире в глотку вцепиться, потому что видел, как они на последней общей тусовке курили одну сигарету на двоих в подъезде, а потом лично пролистал список исходящих в телефоне Арсения — везде пресловутое «Ириша».       И, казалось бы, чего в этом такого? Надуманные поводы для ревности. Но есть это дурацкое ноющее чувство, которое большими красными буквами в голове сигнализирует: «Им без тебя лучше». Кошмарное эгоистичное чувство брошенности любимым человеком и близкой подругой, которое начинает цепочку из эмоций, а заканчивается она одной, но самой опасной — ненавистью.       Антон грубо выхватывает жвачку из рук Арсения и выбрасывает её прямо во влажную траву, не сводя обезумевшего взгляда с парня, которого совсем недавно называл любовью жизни. Теперь он смотрит в эти бездонные голубые глаза и видит лишь темноту, которая пугает, от которой нужно защищаться, которая могла и может поглотить его полностью, без остатка, но если тогда он добровольно шёл на этот шаг, мечтая, чтобы это никогда не заканчивалось, то сейчас всеми руками-ногами хватается за край обрыва, лишь бы не утонуть.       — Ты меня предал, — через зубы проговаривает Антон, затылком чувствуя пахнувший холод — в ближайшее время пойдёт ливень.       Арсений лишь усмехается, когда подбирает жвачку с земли и убирает её обратно в карман.       — Ну да, с Ирой, конечно, — произносит Попов и косится в сторону сжатых в кулак пальцев, побелевших от напряжения. — Шаст, что за хуйня?       У Антона в голове вакуум. Мыслей нет, только аварийная сигнализация, кричащая SOS, пора делать ноги, иначе конец близко. Конец, в котором Ира довольно улыбается, когда Арс собственнически укладывает свою руку на её бедро и проходится языком по впадинке между ключиц. Это зрелище — пусть даже и мысленное — выворачивает, вызывает такую неприязнь, что держать внутри становится невозможным. Шастун рефлекторно дёргает рукой перед тем, как длинные пальцы нечеловечески напрягаются и холодно и твёрдо обхватывают молочную кожу на шее Арсения.       Попов почти не реагирует — только поджимает губы и роняет ключи от машины на землю. С неба начинает медленно и легко накрапывать холодным дождём-пылью.       — Антон, ты сошёл с ума, — хрипло произносит Арсений, когда хватка на шее усиливается, и вцепляется в руку Шаста, пытаясь ослабить нарастающую боль в трахее.       Когда едва заметная влага собирается каплями над светлыми бровями, Шастун сжимает зубы до скрежета челюстей и знает, что хочет оставить Арсения в памяти тем самым парнем с загадочной улыбкой и кучей секретов, которые, как оказалось, разгадывать нельзя.

«Maybe it's in the gutter Where I left my lover, What an expensive fate!»

      Нарастающей ливень, что нещадно бьёт по макушке, стекая полосками за шиворот, равнозначен жестокой каре. Он выстукивает по коже больно, обжигает, несмотря на свой холод, шумит в ушах в тот момент, когда Антон шипит самыми зубами и не слышит ничего, кроме него — непреклонного палача, проливающегося стеной воды на парня, бредущего по обочине забытой Богом дороги. Он ломает и душит, жжёт слизистые, давит.       Убивает Шаста ровно так же, как тот поступил с Арсением.       Лишает воздуха и возможности существовать.       Делает этот выбор за него самого, и может показаться, что это несправедливо.       Несправедливо смотреть в пустые голубые глаза за мгновение до того, как они сомкнутся навсегда, и понимать, что всё происходящее — это правильно, потому что Арс должен остаться его. Единолично и без прав на совместное владение, потому что Арсений Попов всегда недоговаривал, но Антон нашёл в себе силы сделать так, чтобы все его секреты остались за ним. Тишина не врёт, не может рассказать тайну, и ей Шастун доверяет всё то, что не мог сказать ему возлюбленный.       Но ведь это несправедливо смотреть во влюблённые голубые глаза и желать им судьбы Дездемоны.       И в тот момент, когда Антона посещает эта мысль, мерный шум дождя исчезает, ливень одномоментно замолкает, от чего стерильная тишина колет уши.       — Шаст, — раздаётся такой тёплый, согревающий голос, и парень оборачивается к нему, зная, что только он его может спасти, только в нём искупление.       — Арс, — произносит Антон, чувствуя как язык щекочет нёбо.       У Арсения Попова всегда было много тайн, и Шастун проклинает небо за то, что ему было позволено разгадать одну из них.

«My V is for Vendetta, Thought that I'd feel better, But I now I got a bellyache»