Ожерелье из опалов

Юдифь тринадцать лет, когда ее выгоняют из родного дома и говорят, что она слишком взрослая и толстая, чтобы тратить на ее хорошие куски хлеба. Юдифь, конечно, может поесть и заплесневевшие, но они слишком некрасивые, а она не терпит ничего некрасивого. Юдифь пятнадцать лет, когда жизнь поворачивает ее к зеркалу и говорит: «Посмотри, какая некрасивая девочка.» Юдифь смотрит, соглашается, но она все еще не терпит ничего некрасивого, а потому разбивает зеркало и относит ночью за красный дом. Такие дома в Лондоне все обходят стороной, говорят, что там живут нечистивые женщины, но все те женщины красивы, и, наверное, не возьмут ее зеркало. Юдифь восемнадцать лет, и от ее толстоты не осталось и следа — утренний моцион по трущобам Лондона редко кому добавит лишнего веса, а от голода она пока еще не пухнет. У нее были учителя, у нее были манеры, но потом отец почему-то сделался бледным и сказал, что его фирма сгорела. Юдифь вспоминает об этом, когда стоит у сверкающей витрины и смотрит на опаловое ожерелье. Как из мира сломанных водосточных труб она попала в соболиные меха и жесткие бриллианты, она не помнит, но опаловое ожерелье глядит на нее, и Юдифь видит в нем свое отражение. Первый раз она не отворачивается. Когда Юдифь исполняется двадцать лет, она становится слишком хороша для рабочего дома. Податься в другой дом, но гораздо публичнее, у нее не хватает гордости, точнее, у нее слишком много гордости для подобного широкого жеста, уйти из жизни не хватает смелости, да и в сущности Юдифь слишком любит эту жизнь, чтобы просто так с ней расстаться. Ведь не зря она пришла сюда, не зря она выжила, когда тетка ее отца вышвырнула ее на улицу, не зря она просто не замерзла в переулке между магазином дров и лавкой с шелком и муслином. Жизнь кое-что задолжала Юдифь Шатор, и она любезно собирается ей об этом напомнить. Юдифь двадцать лет, когда она выводит для себя главную истину — мир несправедлив, но ты сам можешь взять от этой несправедливости сколько хочешь. Юдифь двадцать лет и один день, когда она пропадает, и на ее место встает Эдит Шервуд. Бедная, несчастная, скромная девушка с очаровательными манерами, с удивительной мнительность и нерешительностью и почти неслышным французским акцентом. Она как будто бы испуганно приседает на некоторых гласных и мечтательно смотрит на шпили Богемии. Джейн Эйр из Уайтчепела; с какой-то стороны это даже патетично. ***       — И вы никогда никого ничему не учили?       — Я давала уроки французского языка в пансионе мадам Крошан.       — Мадам Крошан?       — Она держит дом для благородных девушек на улице Бат. Миссис Минчин смотрит на Эдит Шервуд, и та застенчиво краснеет — святые Небеса, она впервые отважилась просить для себя работы, — пока Юдифь Шатор топает про себя ногой и называет миссис Минчин «старой ведьмой». Но в ее голубых глазах только спокойствие, а черные волосы прилизаны под шляпой. Потом надо будет придумать убедительную историю, почему ей нужно покраситься под пепельный блонд; нельзя же просто сказать, что она хочет быть как Джин Харлоу.       — Леди Уитишем сказала, что вы очень добры к детям и хорошо умеете с ними ладить.       — Леди Уитишем очень добра. Она — старый друг нашей семьи. Эта ящерица еще и не такого бы сказала, когда узнала, что Юдифь вдруг подслушала ее разговор с водителем Томми, и это-то при живом муже! Правда, лорду Уитишему было уже около шестидесяти, но все еще был очень обаятелен, и Юдифь с улыбкой вспоминала свою детскую влюбленность в этого великого колонизатора. Всего одно предложение ее мужу расчехлить свое ружье и застрелить Томми и еще с десяток водителей и дворецких, открыло липкий конверт с рекомендательным письмом в доме Эстербруков и несколько фунтов. Фунты ни Эдит, ни Юдифь не взяли — барышни не разменивались по пустякам.       — А что случилось с вашей семьей? Глаза-буравчики дырявят Эдит, но Юдифь наплевать. Сколько историй у нее припасено на черный день? И ведь самое забавное, что сейчас ей врать и не придется.       — Мой отец, барон Шервуд потерял свое состояние, когда решил выручить своего друга, лорда Браунинга. Понимаете, миссис Минчин, — кружевной платок трепетает в ее руках, и две слезы застряют на веках. — Они всю жизнь были друзьями, мой отец не мог допустить, чтобы все состояние лорда Браунинга исчезло, и он, — слезы наконец скатываются к ресницам, и Юдифь с облегчением вздыхает; со стороны это похоже на предсмертный хрип. — И мой отец…       — Ну, ну, не плачьте, дитя мое, — сухая рука хлопает ее по плечу, и Юдифь удерживается от того, чтобы не сбросить ее. — Благородство и честь — вот самая главная награда английского джентльмена. И все же, — около экономки вертится горничная, и миссис Минчин свирепо глядит на нее; с этой блюстительницей морали придется не так легко, думает Юдифь. — Я понимаю ваше положение. Очень опасное положение для барышни вашего круга. Вы могли пойти по неправильной дороге, — нравоучительно затягивает старуха. — Вы могли встать на путь порока, но выбрали праведность, и подобная самоотверженность ценна. Юдифь кивает головой и смиренно улыбается, чувствует, что эта улыбка приклеится к ней до последнего дня в этом доме.       — Джордж — добрый мальчик, — экономка берет ключи и манит ее за собой; Юдифь понимает, что первая битва выиграна. — Но слишком беспокойный. Самое главное правило его матери, чтобы ребенок не беспокоил ее. Понимаете, мисс Шервуд? Она могла пожалеть ребенка, но Юдифь чувствует ничего.       — Я понимаю, миссис Минчин.       — Еще иногда он капризничает по вечерам, когда его нужно укладывать спать и по утрам, когда его нужно рано будить. — они идут по коридорам красно-бархатного дома, и Юдифь думает, чем обстановка в публичном доме отличается от дома знати. — Мадам хочет привить мальчику правильный распорядок дня. Проходите, — она открывает перед ней тисовую дверь, и Юдифь думает — сможет ли она дотянуться до ручки — она золотая, и так высоко, что ей придется подпрыгивать. Дверь распахивается перед ней, и она чувствует бархатный полумрак на своем лице. Дети из таких семей всегда болеют, их растят как цветы в теплицах — они не знают ни воздуха, ни моря. Но это даже хорошо, чем больше ребенок будет болеть, чем дольше она будет с ним сидеть, а значит и фунтов будет больше. Она наступает на теплый ковер, и ее туфля тонет в темной шерсти. Она хочет найти мальчика, но в комнате никого, только полог колышется от слабого ветра из коридора. Она отдергивает его.       — Прошу прощения. Стоит извиниться — на кровати не Джордж, а, пожалуй, его взрослое подобие. Ему не меньше сорока, но и не больше пятидесяти; сорок семь, сорок восемь, Юдифь в последнее время может определить возраст по улыбке. В сорок лет у них улыбка ужасно хищная, ужасно обольстительная. Для остальных; для Юдифь нет ничего обольстительного ни в чем, только в золоте, разложенном на красном дереве.       — Это я должен извиниться, — он вскакивает и протягивает ей руку. Юдифь хочет ее пожать, но потом вспоминает, что она учила девиц французскому языку и отворачивается к шкафу. — Заждался племянника, а он все не идет. А вы, наверное, новая гувернантка этого спиногрыза?       — Я не понимаю, о ком вы говорите, сэр. — холодно отрезает Юдифь и думает, когда закончится этот спектакль. Она бы не прочь уйти и отыскать миссис Минчин, но почему-то он оказывается не того сорта мужчин, от которых ей бы хотелось уйти.       — О моем племяннике Джордже Эстербруке, — весело подмигивает ей незнакомец и улыбается; в красном полумраке его глаза кажутся светящимися рубинами. — Его мать меняет уже шестую.       — Ваша сестра, ее милость, старается отыскать идеал для своего сына. — она вспоминает чопорный тон своей матери. — Для родителей всегда…       — Моя сестра, — он не разражается хохотом, а тихо смеется; даже в кругах ее детства мужчины всегда отвратительно смеялись, но этот незнакомец усмехается просто громче обычного. — Нет, к счастью, она не моя сестра, а это было бы совсем неприлично. Ее глаза слишком быстро сужаются, как уже давно происходит, когда Юдифь слышит нечто, за что можно выручить хорошую тысячу. Она хочет одернуть себя, но рубины в его глазах вспыхивают с новой силой, и она с раздражением думает, что организовала себе первоклассную ловушку. Незнакомец хочет что-то сказать, но миссис Минчин появляется на пороге, и он машет ей рукой.       — Хильда, ты все еще здесь работаешь?!       — Мистер Эстербрук, — миссис Минчин хмурится; значит, другого Эстербрука не так жалуют в семье. Интрига с женой брата, еще что-то, можно многое найти, думает Юдифь и улыбается. — Ваш брат искал вас в библиотеке.       — А я ждал Джорджа, — беспечно улыбается тот.       — Мастер Эстербрук все еще бегает по саду. Мисс Эдит, прошу за мной.       — Ну тогда передайте ему, что дядя Джеймс заходил и оставил ему пакет ирисок на столе.       — Разумеется, милорд. Миссис Минчин проходит вперед, и Юдифь еще минуту стоит на пороге, сосредоточенно делая вид, будто изучает комнату; открывает и закрывает окна, отдергивает полог, шуршит портьерами, выгоняя оттуда пыль, и удовлетворенно усмехается, когда экономка довольно щурится. Она хочет пройти вниз по лестнице, когда чувствует горячее дыхание на своей шее и слышит мужской голос:       — Имя «Эдит» вам идет меньше всего. Юдифь не дергает плечами, не краснеет, она каменеет и пропускает второго Эстербрука вперед. Ей все равно, если даже он наполовину знает ее тайну, все остальное лежит так глубоко, что если тот захочет все это раскопать, сломает свою кирку. Она выходит в сад, и к ней навстречу выходит бледное подобие ребенка — с белыми щеками, в белой рубашке и черным бантом, малолетний сэр Джордж Эстербрук выглядит призраком в своем наследном доме. Юдифь пытается услышать отголосок совести, но слышит только перезвон монет.       — Сэр Джон, познакомьтесь со своей новой гувернанткой. *** Юдифь думает, что все ее несчастья заканчиваются на одевании, купании и ужинах юного Эстербрука, но это лишь только начало приключенческого романа. Юный наследник оказывается не таким уж и плохим, отстраненно думает Юдифь, когда за вечерним чаем он показывает ей свою коллекцию камней, и почему-то тянется изо всех сил к ней. Оно, наверное, понятно — его гувернантка так непохожа на всех остальных: не ругает, не заставляет пить противное лекарство на ночь и разрешает не носить вечные компрессы на шее. Никого роднее, кроме нее и дяди Джеймса, который дарит пакеты с ирисками. Правда, иногда Юдифь сердито, а то и зло приказывает мальчишке надеть вязаную кофту и проглотить анисовую настойку, но в этом проявлении чувств нет места состраданию — если Джордж заболеет, ее тут же лишат работы. И все же другие несчастья приходят в ее жизнь. Первое в виде дяди юного наследника, вечно улыбающегося, и Юдифь признает, что его улыбка ее раздражает, а она ни на минуты не может допустить ее идеального настроенного механизма умеренной робости и равнодушия, а вторая — внезапно вернувшийся из Франции брат Джорджа Эстербрука — Чарли. Она, вероятно, нравится Чарли сразу же. Когда Юдифь выходит его встречать вместе со всей прислугой, он вдруг останавливается и моргает, смотря на нее. Раз моргает, два моргает, и Юдифь бы усмехнулась, не будь он так молод — ему всего-то тридцать два, и не зови его Чарли. Чарли, ну что за имя. Так можно было бы назвать ушастого лабрадора с шерстью медового отлива, но никак не наследника древнего рода. Да и наследник из него такой себе — сам лорд его не особо любит, а мать только и сверкает глазами, когда с ее «отрадой души» кто-то заговаривает. Это не мистер Рочестер, за такого просто не выйдешь замуж, а если и выйдешь, то вместо замка получишь вечную ссылку в какую-нибудь Богом забытую Венгрию или еще чего хуже — в Польшу. Юдифь скромно улыбается и заставляет себя покраснеть. Но счет в банке все еще открыт на его имя, и браслеты он все еще может ей дарить. Не опаловые, но бриллианты тоже ей подходят. Особенно, если отдать в ломбард.       — Не любите бриллианты? Улыбающийся дядя редко присутствует на обедах, но куда усерднее он прогуливается по ночным садам, ведь там можно услышать столько забавных признаний. Юдифь едва успевает разгладить рукав платья, когда Чарли перестает посвящать ее в свои планы уехать вместе с ней в Египет и испуганно моргает в синюю ночь. Она уже успевает возненавидеть Джеймса Эстербрука за его неожиданные появления, но это воспринимает, как благословение сверху — прислушиваться к шепоту этого идиота до смерти надоело.       — Они слишком броские. Джеймс Эстербрук снова тихо усмехается и выдувает дым из сигары. Дорогой, испанской сигары.              — И что же любит юная леди Эдит Шервуд?       — Опалы. Он оборачивается к ней, будто она его удивила.       — Интересный выбор. Обычно все дамы предпочитают бриллианты.       — Опалы благороднее.       — Ну а сами вы — сплошное благородство, не так ли, мисс Шервуд? Он улыбается сладко, но не приторно. Юдифь отстраненно думает, что она хочет закатить ему оплеуху, и что-то ей подсказывает, что после нее он мог бы ее поцеловать. Однако общаться даже с ним куда интереснее, чем с милым Чарли.       — Не мне об этом судить, сэр. Он не останавливает ее за руку, когда она проходит мимо него, не пытается обнять, Джеймс Эстербрук внимательно смотрит в ее глаза, и теперь там вместо рубинов вспыхивает что-то зеленое. Изумруды Юдифь тоже любит.       — Всего двадцать лет, — он говорит негромко. — А уже такой страшный хищник. Когда разделаете моего племянника, — теперь он уже улыбается. — Пришлите мне его сердце, всегда было интересно посмотреть, какое оно у влюбленных.       — Лучше возьмите сердце своей жены, сэр. Она исчезает в ночи, когда Джеймс Эстербрук смеется. *** Она знает про его жену, знает, что она чуть старше его, и что Джеймс терпеть ее не может. Больше он только ненавидит своего брата, который заставил его жениться на болезненной Розе Эрме. Денег она почти не приносит, читает в толстом справочнике Юдифь, часто более и закатывает истерики, и выдали ее за Джеймса только потому, что сам он чуть не был замечен в интриге с женой лорда Эстербрука. Юдифь отмахивается — это она уже знала и без сплетен. Ей не нравится Джеймс Эстербрук, но ей приятно с ним быть. Молодые люди перестают ее развлекать тогда, когда начинают по-идиотски заигрывать с ней и ухмыляться, а потом, очаровываясь ее оленьими глазами, вдруг решают подарить пару сережек. Правда, когда потом оказывается, что разум у милой Эдит Шервуд далек от оленьего, их настигает огромное разочарование и становится вовсе невозможным, когда оказывается, что их постель пуста, и милая гувернантка не намерена ее согревать. Юдифь щурит глаза — те испорчены от чтения ночью и подсчитывания ее благ, — и думает, что ей будет достаточно еще несколько браслетов и пары сотен фунтов, чтобы избавиться и от Эстербруков и мальчишки — тому нужен кто-то, кто сможет позаботиться о нем по-настоящему. И она улыбается еще милее, подлаживается под всех и вся, готовит Джорджу горячий грог и прячет от всех свой прищуренный взгляд; от всех, кроме от Джеймса Эстербрука.       — Я знаю ваше настоящее имя, — шепчет он ей однажды, когда она выгуливает Джорджа до библиотеки.       — Я знаю, что вы подливаете своей жене в чай, — отвечает она в тон ему, и ужасный лорд улыбается. Они оба странно понимают друг друга, хоть и двадцать шесть лет должны были быть пропастью, в которую оба должны были упасть. Но у них на роду было столько пропастей, в которые они умудрились не свалиться, что эта кажется просто ямой в детской песочнице. Ему сорок семь лет, и в нем уже появилось нечто, что заставляло терять голову и думать — а почему бы и нет. Юдифь голову не теряет, но признает — он ей нравится. Джеймс Эстербрук не выдает ее имени, она не говорит, почему более так часто его жена; каждый хранит тайну другого, и когда один раз он смотрит на нее поверх спины Джорджа, Юдифь понимает, что он вполне может убить ради своей выгоды, ради того, чего он хочет. Забавный человек, он ей нравится.       — Почему вы не выйдете замуж за Чарли? — спрашивает он одним утром, когда туман падает на кусты крыжовника. — Он очень милый.       — До сахара милый. Почему вы не разведетесь со своей женой?       — У нас с Розой очень удобный брак. Она не спрашивает меня ни о чем, а я даю для этого массу поводов. Сколько вы думаете выручить за тот маленький секрет про Имодженну и меня? Он неожиданно спрашивает ее, и Юдифь медленно качает головой, и глупая мысль пробегает — кто такая Имодженна? Мать Джорджа, должно быть. Но разве он любит ее? Она поворачивается к нему и заглядывает в непроницаемые глаза — там темнота и неподдельный интерес. Как-то раз он назвал ее хищником, так почему ему так интересна эта крикливая леди Эстербрук, которая напоминает красивого кролика?       — Пока что ставки еще никто не озвучивал. Он говорит с ней откровенно, и она платит ему той же монетой — если кто-то из них и пойдет ко дну, то только вдвоем.       — А если я предложу пятнадцать тысяч фунтов? Юдифь усмехается — столько она будет тратить только на булавки через несколько месяцев. Джеймс кивает, и его сигарета вспыхивает в зелени сада. Она никогда не задумывается, как ей нравится это старое поместье — заросшее наполовину плющем, в сером мраморе и белых скульптурах. Вот если бы она смогла заполучить его целиком…       — Понимаю, мало, но сейчас могу предложить только это. Сзади раздается крик Джорджа; он ищет свою няню, а голоса миссис Минчин нет.       — Кстати, а где Хильда? — он тушит окурок и оглядывается вокруг. — Ее давно уже не видно.       — Миссис Минчин отказали от места. — спокойно говорит Юдифь и манит к себе Джорджа. Джеймс молчит, а потом вдруг наклоняется и целует ей руку.       — Хорошая работа.       — Я тут ни при чем. — она отдергивает руку и поправляет коричневое платье. — Просто она перестала справляться со своими обязанностями. И узнала, что Эдит Шервуд никогда не существовало. *** Он целует ее днем, когда Джордж ищет своего сенбернара. Целует так обычно, будто подает чашку кофе. Юдифь позволяет себя поцеловать, но сжимает губы в тонкую линию, когда поцелуй грозит стать откровенным. Она отстраняет его первым и встряхивает свой кружевной платок. Пришлось завести еще один, потому что прошлый оказывается в его рукаве.       — Когда вы женитесь на Имодженне, сколько наследства перепадет Чарли? Его глаза еще не успевают просветлеть, и сама она чувствует странную дрожь внутри, но дела превыше всего.       — Если он решит жениться на вас? — он небрежно отзывается. Юдифь кивает. — А думаете ему нужна гувернантка в жены?       — Равным образом, как и Имодженне такой порочный муж.       — Если на то пошло, — он садится на траву и тянет ее за собой. — Мы с вами одинаково порочны и испорчены. И оба заслуживаем лучшего. Вы бы мне стали хорошей женой, Юдифь, — неспеша говорит он и стирает с ее щеки грязь — она с трудом вытащила Джорджа из камина.       — И вы не скажете, что я слишком молода для вас?       — Иногда мне кажется, что вы меня старше. У вас вот здесь, — он проводит рукой у ее ресниц. — Что-то очень страшное.       — Не знала, что вас так пугают женские глаза.       — Только ваши. Сто тридцать, — выпаливает он, прежде чем Юдифь успевает улыбнуться. — Чарли получит ровно сто тридцать.       — Неплохо, — в ее глазах мелькают фунты. Она встает и отряхивает платье. — Ваши ставки растут, сэр. *** Когда лорд Эстербрук умирает от страшного удара, вся семья прибывает в старое поместье. Джордж становится тенью и жмется к подолу своей гувернантки. Юдифь хочет оттолкнуть мальчишку, у нее нет сочувствия, но она помнит, как тяжело терять свою семью и машинально перебирает золотые локоны на голове мальчишки. Несчастная вдова кажется гораздо счастливее, когда рыдает на плече брата покойного лорда, а тот шепчет ей на ухо нечто успокаивающее. Юдифь чувствует, как ее рука сжимается в кулак, когда Имодженна прижимается к Джеймсу ближе, чем того требуют условности. Ревность? Чепуха. У нее нет времени на чувства, но неприятно, что его губы будут касаться губ этой невыносимой крольчихи, обряженной в траур. Он смотрит на нее, однако Юдифь уже все равно на это — рядом Чарли, которого следует утешить. Бедный Чарли; кто же знал, что на него свалится столько несчастий — и смерть отца, и свадьба матери, и поместье, которое отходит по праву первого наследника, а о годовом доходе говорить и вовсе не стоит — его дядя, новоиспеченнй отец, обещает золотые горы, которые пугают недавнего выпускника Кембриджа. Юдифь утешает Чарли, говорит ласковые слова, обещает быть всегда рядом, помогать ему, и клянется, что со всем они справятся вместе; в особенности, с золотыми горами. И ловит взгляд Джеймса; кажется, там проскальзывает нечто похожее на сожаление. Но о чем им сожалеть — они оба сыграли в отличную игру, и оба выиграли. Сообщение о свадьбе молодого лорда Эстербрука теряется на фоне бомбы, что вдова выходит за брата своего мужа. К Юдифь относятся даже с легкой нежностью — этакая Джейн Эйр.       — Как она могла выйти за него? — кипятится Чарли, когда слышит о свадьбе своего дяди и матери. — Он же брат отца!       — Милый мой, пути любви неисповедимы, — ее саму чуть не тошнит от этих слов. — Взгляни на нас.       — Да, — смягчается Чарли, когда она проводит рукой по его волосам; у Джеймса они были мягче. — Но у нас все по-другому… Мы любим друг друга, — он сжимает ее в объятиях, и Юдифь смотрит на то, как закат переливается в камнях ее браслета. Конечно, она его любит. Конечно. — А дядя…       — Подумай сам, — тихо говорит она. — Он ведь так поддерживал твою мать. И одобрил наш брак, хотя я не твоего рода.       — Милая моя, — Чарли всегда становится сентиментальным, когда она говорит об их истории. — Ты — настоящий ангел. Ладно, пусть приезжают. Когда часть поместья передают Джеймсу Эстербруку, Юдифь чувствует поцелуй там, где заканчивается линия платья на спине. Поцелуй чужой, но роднее неловких знаков внимания Чарли - к поцелуям лорда Эстербрука она привыкла быстрее, чем к нежностям своего мужа. Кто же мог подумать, что любовь к деньгам так объединяет. Разумеется, она — ангел. Знать бы еще ангел чего. Когда ее обряжают в венчальные кружева, он впервые смотрит на себя в зеркале и не может понять — она ли это; такой красивой Юдифь Шатор никогда не была. Дверь тихо скрипит, за бархатными занавесками появляется Джеймс Эстербрук, и она позволяет себе улыбнуться.       — Счастья новобрачной. Он ничего не говорит, вертит в руках шелковый пенал, а когда открывает его, блеск затмевает все. В его руках опаловое ожерелье. Она чувствует его руки на шее; Чарли никогда не будет касаться ее так. Камни опасно сверкают на ее ключицах, и Юдифь улыбается в ответ зеркальному Эстербруку.       — Спасибо, дядя Джеймс.