two birds

***

Хакон делает медленный шаг назад, предсказуемо запинается о кучу мусора и падает на задницу. Во всём виноват скользкий пол, не иначе! Эйден устало вздыхает, никак не комментирует и убирает оружие с глаз долой. Смысл сейчас им размахивать, когда противник даже дышать нормально не может. Прикрывает подбитые глаза от света костров или от недовольной мордашки пилигрима. Это сложно понять, но разбираться совсем в этом не хочется. Прикрывать грязной рукой рот, чтобы скрыть довольно громкий кашель - довольно глупо, и смысл в данном действии вообще отсутствовал. Брюнет чуть ли не задыхается и не забывает при этом шмыгать носом. Эйден не врач, но понимает, что ситуация совсем не весёлая и крайне тяжелая. В нём снова просыпается сочувствие без намёка на жалость. Желание помочь активизируется и появляется вместе с аптечкой. Лоан так вообще врывается в тот момент, когда пилигрим, общаясь с настороженным Хаконом, как с бездомным котом, пытается обработать какие-то раны.       — Я помешала? — Девушка говорит с нотками издёвки в голосе и с максимально кислой миной. Её, естественно, задевает, что парень, с которым она хотела встречаться или нормально дружить, закрывает бывшего. Ещё и умудрялся отводить в сторону арбалет. Держал крепко, что даже само устройство подозрительно трещало от его хватки. Даже страшно на несколько секунд стало, но пришлось взять себя в руки. Не показывать же слабость, когда обстановка вообще к этому не располагает. Девушка недовольно рычит, но всё же отводит оружие в сторону, ко всеобщему облегчению. Хакон сплёвывает на пол кровь и криво улыбается. Благодарит беззвучно и, к счастью, молчит, не провоцируя на конфликт лишний раз. Его длинный и острый язык уже несколько раз оказывал ему плохую услугу. Сегодня вот из-за него обзавёлся множеством синяков, парочкой ушибов и намёком на перелом. Лоан садится в позу лотоса и подпирает ладонью голову, полностью абстрагируясь от ситуации. Уходить она не собиралась, ведь Эйден шёпотом попросил помочь. Сложно отказать тому, кто всегда помогал, таскался по различным прихотям и даже остался практически спокойным, когда его кидали множество раз. Сейчас безумно нервничает, смотрит влажными от лёгких слёз глазами и это вообще полностью выбивало из колеи. Редко кому удавалось добиться такой реакции от того, кто на постоянке ходит с почти равнодушным ко всему происходящему лицом. У Эйдена обычно всё чуть заторможенно будто он не знает как говорить и что делать. Будто бы ему не положили инструкцию, когда выпустили во взрослый мир. Когда выкидывали из гнезда в свободный полёт. Хотя, зная его историю детства и то, через что он прошёл, будучи подростком, то понять его можно. Хакон всегда умел зацепить и выгрызть, будто бы случайно, эмоции из самых дальних уголков души. Даже Эйден рядом с ним, сам того не осознавая, сиял и становился будто бы чуть человечнее, даже когда получал лёгкий удар в спину. Вот и сейчас сидит рядом с ним и держит за колено, чтоб не сбежал. Аккуратно сдавливает пальцами, не обращая внимания на порезанную ладонь. Будто бы совсем не чувствует боли, замечая лишь отблески чужой. Бегун предсказуемо затыкается, когда ему оказывают первую помощь, и лишь тихо шипит во время перевязки. Лоан раздражают немного неловкие и грубоватые от нервов стежки, и она сама берётся за иглу. Протыкает окровавленную кожу безжалостно, грубо, но шьёт правильно и ровно. Обрабатывает вполне себе бережно, понимая, что сжигать края раны слишком жестоко и неправильно.       — Простишь меня идиота? — Хакон всё же подаёт голос и смотрит взглядом нашкодившей собачки. Опускает специально лицо и чуть приподнимает брови. За все их годы знакомства он уже знатно поднаторел в своей актёрской игре и сейчас она снова работает безотказно.       — Раз ты сам это признаешь, то я подумаю. Ты очень должен Эйдену. Только благодаря ему ты сейчас ещё дышишь, а не валяешься на полу с пробитой сонной артерией. На счёт дыхания девушка поторопилась. Очередной приступ кашля скрутил Хакона, и он прижал почти здоровую руку к груди, пытаясь прийти в себя. Теперь ещё и начала идти кровь из носа бонусом. Пилигрим немного запаниковал, так что пришлось его успокаивать лёгким подзатыльником. Он немного взбодрился и полез в сумку за ингибитором, возвращая старый должок. Даже не стал слушать слабые возражения и бесцеремонно вонзил в левую руку иглу. Эффект дежа вю сработал на ура.       — Малыш, спасибо конечно, но можно было чуть-чуть помягче. Эйден не отвечает на очевидную провокацию и осторожно помогает встать. Он всё ещё старается прятать настоящие эмоции и держит с трудом лицо. Лоан шлёпает Хакона по ладони, когда его рука ложится слишком нагло на талию пилигрима. Закатывает глаза, когда он на неё ворчит, и поднимает с пола его топор. Борется с желанием применить оружие по назначению и просто убирает его с глаз подальше. Не хватало начать вторую серию драки и превратить всё в длинный боевик. Убежище пилигрима наполняется матами и прочей руганью практически сразу и самого порога. Девушка раздаёт затрещины направо и налево, прежде чем добирается до добротного чайника. Парень выслушивает длинный поток ворчания от старших и старается не так явно закатывать глаза. По нему не было заметно, но в глубине души он улыбался и даже расслабился в этой почти дружеской атмосфере. Хакон немного теряется, когда вокруг него начинается суета. Его раздевают, избавляя от обилия грязных шмоток, пропитанных потом, копотью и кровью. Лоан действует совершенно спокойно и сохраняет нейтральное выражение лица, в то время как Эйден густо краснеет. Опускает взгляд и боится хоть как-то коснуться оголенного тела. Бегун его даже не поддевает и смотрит с затаённой нежностью. Придвигается чуть поближе, ласково гладит напряженное бедро, рискуя получить в глаз от нервяков, кружащих вокруг.       — Если хочешь его поцеловать, то я бы действовала осторожнее. От меня он шарахался как от огня, — Лоан шепчет мужчине на ухо, стоит пилигриму отойти за чистой водой и бинтами.       — Ты как всегда меня сразу раскусила, птичка.       — Теперь сам разбирайся со своим малышом и не вздумай опять ему навредить своим безрассудством. Хакон получает крепкий подзатыльник и даже не успевает вставить хоть слово. Хотя ему это даже и не нужно — нечем парировать очевидный стёб. Улыбка парня ласкает взгляд и становится будто бы чуть легче дышать. Самообман работает на ура почти до ухода Лоан. Она не прощается и обещает вернуться через пару дней с «гостинцами». Эйден тут же залезает с ногами на кровать и кутает бегуна в одеяло, пытаясь скрыть каждый участок голой кожи. Тот молча наблюдает за его суетой и в конце концов, легонько чмокает в щёку. Шмыгает по привычке носом и утыкается уже горячим лбом в ложбинку между ключицами. Синяки ноют, и царапины горят огнём вместе с лёгкими. Рёбра ещё подозрительно скрипят, но, кажется, перелома нет. Объятия у Эйдена неловкие, но такие тёплые и вполне себе чувственные, что чувствуется даже через плотный слой ткани. Пусть ещё хоть кто-то скажет, что у него каменное сердце и выражение лица. Ну не умеет пацан правильно выражать эмоции. Всему можно научиться. Да и ему то даже тридцати нет — всё ещё впереди. Хакон снова кашляет и пилигрим тянется к забытой кружке с травяным чаем. Тёплая жидкость сразу согревает раздражённое горло, а душу такой правильный поцелуй в сомкнутые губы… После этой робкой сцены с полупризнанием их терпения хватает только на полторы недели. Хакон к тому времени перестает практически ощущать явную боль, когда грудная клетка меняет своё естественное положение. Может выздоровление проходит быстрее, потому что не совсем уверенная ласка и забота окружали его каждый день. Даже когда Эйден выходил за пределы убежища, чтобы запастись чем-то съедобным. Хотя ему было сложно оставаться на одном месте и не вылезать наружу. Отсутствие привычной беготни превращалось для суетного брюнета в пытку, но и здесь были свои плюсы. Пилигрим сам названивал по рации и хоть отказывал в употреблении алкоголя всё же просил Киллиана помогать им с готовкой. Его невозможные голубые глаза и умение торговаться много кого могли уломать. Хакон даже начал немного ревновать, но быстро поумерил свой пыл после одного очень неумелого минета. Эйден краснел как помидор, но сумел добиться нужной реакции. И сейчас он пытался выбраться из пучины смущения, устроившись полулёжа на кровати прямо под бегуном. Хакон смотрит так по глупому влюблённо, что от этого сердце парня сходит с ума. Он ставит яркие и красивые засосы, что стекают ровно и точно по шее к самой груди. Шипит, когда не затянувшиеся до конца раны напоминают о себе в такой интимный момент. Пилигрим разводит ноги в стороны, сгибая их в коленях, чтобы было немного удобнее. Подкладывает под задницу подушку и недовольно ворчит, когда смазки оказывается по его мнению недостаточно. Ему хочется развидеть шрам от кастета Лукаса, поэтому он переключается на облапывание чужого пресса. Бегун после таких манипуляций втягивает воздух сквозь зубы и не сдерживает первые яркие стоны. Дарит в замен приятные прикосновения и разжигает огонь внутри, пуская лаву по венам. Эйден снова слышит знакомые фразы, полные извинений и надежд на прощение, и снова говорит, что не злится и дает второй шанс. Хакон улыбается довольно искренне, что это полностью отвлекает внимание от редких седых прядей на его висках и бороде. Исчезают даже хмурые морщины, что постоянно портят его красивый лоб. Меньше сучить надо было, чтобы совесть не грызла. Лучше укусы от пилигрима получать, чем люли отхватывать за косяки. За очередное прощение мужчина готов побороться даже во время секса. Он двигается, плавно подхватывая партнёра под коленями, чтобы угол был самым удобным. Чтобы ощущения от полного проникновения были острее и ярче. Мягко касается шершавыми губами покатых плеч и обводит языком каждый крупный шрам, что обычно скрываются под кофтами и непримечательными футболками. Эйдену очень льстит, что его хотят не только поцеловать, но и полюбить во всех смыслах. Обычно под него пытались лечь, а Хакон вот был вторым, кто оказался не прочь расставить позиции немного иначе. Мужчина же вообще завёлся с пол оборота и начал неприлично шалить. Он опускает пальцы к самому и вводит их в дополнение к собственному члену. Всё становится скользким от масла, что теперь щедро стекает на простыни. Пилигрим прогибается в пояснице, царапая чужую спину до розоватых полос. Ногти, хоть и короткие, но оставляют заметные следы на удивительно загорелой коже. Похоже, это либо природа постаралась, либо кто-то иногда валялся на солнышке. Эйден еще вдобавок вспомнил трусы, реющие, как флаг на одном шпиле…       — Угомонись немного, торопыга… У тебя только начало всё заживать.       — Я очень хочу тебя, малыш, как бы банально это не звучало. Хакон игриво кусает коленку парня и щекочет под рёбрами, отпуская стаю мурашек гулять по телу. Ему нравится, что улыбка касается снова и снова его лица. Даже искры радости будто из глаз сыпаться начали. Эйден же едва успевает схватиться за чужие плечи, когда его насаживают на член сильнее. Внизу живота затягивается сильнее узел удовольствия, и хочется сразу же к себе прикоснуться. Влажные от слюны и масла пальцы Хакона тут же опускаются и трогают там, где надо, будто он умеет читать мысли. Он совершенно не стесняется и не прячет собственные стоны, когда проникает внутрь при толчках. Его бёдра дрожат от усилия, а венки на руках выглядят достаточно угрожающе и напряженно. Сразу видно, что полностью поглощён и отдаёт всего себя процессу. Эйден ни за что не признается, что ему нравится, как с ним бережно возятся. Что грубые толчки всегда заканчиваются нежными поцелуями, покрывающими красное лицо и ключицы. На последних вообще почти живого места не осталось, если еще и шрамы учитывать. Пилигрим чувствует, что на пределе и тянется к лицу Хакона. Касается пальцами подбородка, не забывая покорябать щетину, и впивается нежно в губы. Делает это очень чувственно и не собирается убирать свои ладони. Бегун трётся щекой о внутреннюю сторону левой, когда они на пару секунд расцепляются. Лижется и урчит, как огромный кот, не забывая медленно двигаться внутри податливого к ласкам тела. Эйден стучит его по лопаткам, прося пощады, когда он, будто издеваясь, обхватывает опавший после оргазма член. Столько странных ощущений накатило, да и чувствительное всё было. В качестве мести парень кусает мужчину за сосок, и тот позорно быстро кончает после этого. Теперь этот факт можно было использовать как компромат. Смеяться после секса не входило в планы, но краснеющий от стыда Хакон очень к этому располагал. Лоан за дверью убежища тихо вторит, сдерживая собственную ногу, стучащую по бетону. Не хотелось спалиться раньше времени. Пусть пока голубки намилуются…