Хорошие воспоминания

Майк шумно выдохнул и сбросил с себя теплое пуховое одеяло, которое постепенно начинало ощущаться, будто неподъёмный вес особо огромной горной цепи — настолько тяжело становилось под ним дышать. Мама распереживалась, что ночью в подвале может похолодать, и вручила всей их компании, насчитывающей шесть подростков, самые теплые покрывала, которые только смогла найти в доме Уилеров. Майк даже не знал, что у них можно было разжиться таким количеством зимних одеял, а если бы и знал — непременно бы вручил все до последнего Уиллу, который мерз при любом удобном и неудобном случае. Майку иногда приходилось всерьез с трудом сопротивляться желанию сжать холодные бледные руки в своих — друг бы вряд ли оценил его повадки курицы-наседки, которые сам Майк зарекся оставить в далеком детстве, когда от одной мысли о том, что лучшему другу плохо или больно, ужас сковывал горло костлявыми ледяными пальцами. Не подумайте, страх за Байерса никуда не делся: Майку вообще иногда казалось, что это тревожное ощущение при виде болезненно или растерянно сдвинутых к переносице бровей Уилла — единственная константа в его жизни, просто теперь он научился хотя бы частично, но контролировать его. Их последние совместные приключения в поисках Оди явно дали понять, что Уилл его по таинственной причине сторонится, и лишняя опека, которую Байерс всегда интерпретировал как жалость к своей персоне, только ухудшит ситуацию. Так, по крайней мере, казалось Майку. Спросить напрямую он не мог — боялся спугнуть поселившееся между ними на неопределённое время перемирие и иллюзию того, что они, как и прежде, лучшие друзья, которые не отводят глаза каждый раз, стоит их взглядам случайно столкнуться. Ну и еще потому, что выворачивать душу наизнанку и говорить открыто о своих чувствах Майк так и не научился. Сейчас рядом не было никого вроде Уилла, кого-то, кто мог бы подсказать, посоветовать, как и что говорить — совсем как в тот раз с Оди, когда Байерс с железной уверенностью убедил Майка в том, что он ей нужен, что он ею любим, что у них все будет хорошо. Это даже забавно, с какой готовностью Майк ему тогда поверил, как легко и просто слова Уилла моментально нашли отклик в его сознании, как до дрожи в пальцах и растянувшихся в глупой улыбке губ приятно было ощущать, что Байерс считал его достойным любви Оди. Оказалось, что зря. После того, как жизнь в Хоукинсе вернулась хотя бы к относительной стабильности, игнорировать разверзшуюся между Майком и Оди пропасть стало попросту невозможно. Уилер как-то в очередной бессмысленной беседе, заполненной напряженным молчанием, ляпнул, что именно речь Уилла тогда заставила его поверить в то, что Одиннадцать его любит, что именно слова друга придали сил, помогли обрести веру в себя и в нее, и какое счастье он тогда испытал от осознания того, что нужен Оди. А Оди после этого нелепого признания посмотрела на него так, словно это не она, а он провел половину жизни в изоляции от нормального общества и абсолютно не умеет общаться с людьми. — Майк, я ведь и так говорила, что люблю тебя. И показывала всеми возможными способами. Как так вышло, что Уиллу пришлось убеждать тебя в том, что я твердила едва ли не с нашей встречи? Оди тогда не плакала, не кричала, как в прошлый раз, и смотрела на него с каким-то затаенным сочувствием. Наверное, потому что знала, что будет дальше — она ведь для себя все уже решила. А вот Майк как ни старался не понимал, к чему всё идет, и когда Оди, осторожно взяв его руку в свою и тряхнув своими беспорядочными отросшими кудряшками, сказала, что больше не хочет с ним встречаться, Майка будто огрели бейсбольной битой по лбу. Он растерянно хлопал глазами и даже не мог сформулировать адекватного вопроса, вся суть которого уместилась бы в простом «почему?». Они словно поменялись местами — Оди говорила много и долго, пытаясь объяснить, что вытягивать из Майка признания, к которым он не готов, она не собирается, что читать его мысли не умеет и что после всего произошедшего с Хоукинсом ужаса последнее, чего ей хотелось бы, это переживать из-за отношений, в которых ей уже давно не так хорошо и комфортно как раньше, а Майк молча и отстраненно слушал, пытаясь уловить суть ее слов. Когда Оди ушла, напоследок с мягкой улыбкой пообещав, что ее любовь к нему никуда не делась, а просто стала другой, Майк промямлил что-то невразумительное в ответ и захлопнул дверь едва ли не перед ее носом, наверняка вызвав недовольный блеск глаз Хоппера, который ждал дочь в машине, припарковавшись у забора Уилеров — после разрыва завесы у их родителей видимо что-то в голове помутилось, и они коллективно решили, что их детям-подросткам снова по пять лет, потому что никак по-другому объяснить возросшую до невероятных масштабов гиперопеку взрослых он не мог. Майк вообще удивлялся, как Джойс выпускала своих горячо любимых детей — в особенности Уилла и Оди, — из дома, при таких-то обстоятельствах. Майк тогда не злился, не плакал, не помчался к маме за утешением, как обычно это случалось при ссорах с Уиллом. Он повалился на постель и бездумно пялился в потолок минут сорок, пытаясь смириться с мыслью о том, что они с Оди теперь не вместе. Хотя эта формулировка была не совсем правильной, ведь Оди пообещала, что они останутся друзьями и всегда будут рядом друг с другом, просто теперь в любое удобное время необязательно обмениваться слюнями или краснеть от неловкости при каждом неосторожном движении, которое могло бы быть интерпретировано как призыв к чему-то более откровенному. Майка больше удивил не сам факт того, что Оди с ним порвала — хоть это и было неожиданно, какая-то часть него понимала, что к этому все давно шло, — а то, как странно ощущался этот их разрыв. Да, конечно, было неприятно, даже больно — все-таки она была его первой любовью, и тот детский непосредственный восторг, который он испытывал при взгляде на нее, навсегда останется чем-то особенным, — но никакого ощущения конца света, который в буквальном смысле творился за окном, Майк не испытывал. Наоборот, к вечеру, за семейным ужином, во время которого к ним присоединился Джонатан, он вдруг почувствовал что-то сродни облегчению. Теперь не придется постоянно пытаться вскрыть себе мозг в попытках понять, почему он не может с такой же яростной решительностью ответить Оди на признание, почему стесняется заходить дальше безобидных поцелуев, почему липкая неловкая тишина в их разговорах становится такой частой гостьей. Держать ее за руку без стороннего подтекста, разговаривать на отвлеченные темы и вместе читать комиксы представлялось Майку в миллион раз проще того напряжения, повисшего между ними после его признания, которое он смог выдавить из себя лишь в момент, когда Оди находилась на грани жизни и смерти. Однако облегчение это долго не продлилось, потому что уже той же ночью все мысли Майка заняла одна единственная фраза, брошенная Оди, наверное, даже неосознанно, но зато прочно засевшая в сознании Уилера. «Как так вышло, что Уиллу пришлось убеждать тебя в том, что я твердила едва ли не с нашей встречи?». Майк не знал. Он об этом даже не задумывался, потому что это всегда казалось естественным — присутствие Уилла рядом, его участие, уверенность в Майке, безоговорочная поддержка. Когда их дружбу расколол этот злосчастный год вдали друг от друга, Майк думал, что от тоски будет лезть на стенку, но первый писать о том, что скучает как ненормальный, не станет — не хватало еще выставить себя сопливым слабаком, пока Уилл там начинает новую жизнь в яркой солнечной Калифорнии, где наверняка найдет себе кучу крутых друзей гораздо лучше Майка, который вел себя как последний придурок. В итоге он перестал писать вообще, потому что в любом письме невооруженным взглядом было видно, насколько хреново ему было без Уилла, который, по словам Оди, штамповал рисунки загадочной подружке. Майк тогда о ней не имел ни малейшего понятия, но успел возненавидеть всеми фибрами души. Сейчас, когда он понял, что рисовал Уилл лишь для него, за эти мысли становилось немного стыдно. И как же все-таки так вышло, что он предпочел поверить Уиллу, если Оди твердила то же самое множество раз до него? Теперь, сидя на узком низком диванчике в подвале Уилеров и глядя на свернувшегося в спальном мешке уютным клубком Уилла, Майк понимал, почему. Понимал, почему при каждой внештатной ситуации всегда сломя голову мчался за поддержкой и советом к Уиллу; понимал, почему после ссор с Оди внутри грызла ядовитая злость и обида, а после ссор с Байерсом — боль, настолько острая и невыносимая, что Майк тут же бежал мириться, забывая о природном упрямстве и вредности; понимал, почему Оди чувствовала себя недостаточно любимой — часть его сердца, вмещавшая в себя привязанность к Уиллу, не оставляла ей даже возможности конкуренции. Да, Майк все еще не смог разобраться в себе, с трудом говорил о своих чувствах, все еще ощущал себя в подвешенном состоянии, все еще не понимал, что и почему скрывает друг и в этом ли причина ненавистной дистанции между ними, но теперь всегда казавшееся ему ненормальным помешательство на Байерсе стало естественным как дыхание, учитывая, какое прекрасное оправдание Майк себе придумал — надвигающийся апокалипсис, угроза нового нападения Векны, общая истерия на улицах города. Как не переживать за того, кто уже успел однажды пережить весь ужас Изнанки и теперь является главной мишенью жуткого психопата, заправляющего параллельным миром? Правильно, никак, вот Майк и переживает до трясущихся кончиков пальцев и мучительной бессонницы. В последнее время они часто так ночуют — он, Уилл, Лукас, Дастин, Макс и Оди, как в старые добрые времена. Чаще всего собираются друзья именно у Уилеров, и хотя в подвале, где ребята провели большую часть своего детства, сейчас шестерым подросткам тесновато, ничто не может заменить того чувства спокойствия, которое окутывает их в этом месте, среди старой мебели, запаха чипсов, яблочного пирога и тихого бурчания радио. На этой неделе, например, уже третья по счету ночевка, а Майк так и не может нормально уснуть вместе со всеми. Макс и Оди самые первые после полуночи свернулись в обнимку на разложенном диванчике в углу; рядом, вплотную к ножкам старой мебели пристроился Лукас, который в отчаянной попытке быть ближе к Мэйфилд, сжимает в руках край ее покрывала, свисающего с дивана; Дастин разложился в спальном мешке около низкого столика, за которым они играли в «Драконов и подземелья», а Уилл устроился недалеко от самого Майка, по шею укутавшись в свое покрывало. Он не выказывал никаких признаков дискомфорта: глаза его были безмятежно закрыты, тело расслабленно, выражение лица — абсолютно спокойное. Но Майк знал, что, как и во все предыдущие ночи, кошмар рано или поздно настигнет друга. Он никогда не спрашивал, что именно снилось Уиллу, когда брови его начинали медленно, но верно ползти к переносице, ресницы — дрожать, а пальцы — остервенело сжимать края растянутой домашней футболки, но не потому, что боялся услышать ответ, а потому, что и так прекрасно знал его, и мучить Уилла подробностями жутких снов еще и наяву казалось настоящим издевательством. В забытьи его преследовали те же ужасы, что и всех их — убитые родные и друзья, разваленный до последнего камня Хоукинс, проклятье Векны, смерть от зубов мерзких монстров Изнанки. Только вот если остальные находили в себе силы с рассветом жить дальше, забывая о навязчивом чувстве безысходности, или даже вовсе видели хорошие беззаботные сны о прошлом, Уиллу становилось хуже с каждым днем, проведенном в ожидании следующего хода Векны. Все это до боли напоминало Майку то время, когда его друга уже вернули с Изнанки, но мучающий его монстр никуда не исчез, доводя до сумасшествия даже на больничной койке. Тот сковывающий по рукам и ногам ужас, который испытывал Майк, наблюдая за тем, как страдает Уилл, и стал его самым страшным кошмаром, и потому он теперь так малодушно боялся засыпать. Наяву все пусть и было не так сладко, но Уилл хотя бы был рядом — живой и относительно невредимый, несмотря на впалые щеки и бледный цвет лица, а еще смертельная угроза над ним нависла лишь в перспективе, тогда как во сне Майк неизбежно сталкивался с выворачивающими душу наизнанку сценами, в которых Уилл становился жертвой Векны или боролся с бешеными демопсами. В этих снах Байерс всегда смотрел на него огромными, расширенными от ужаса и слез глазами, в которых плескалось столько боли и неотвратимости смерти, что Майк мгновенно просыпался в холодном поту, будя криками сестру в соседней комнате. Нэнси в мгновенье ока влетала внутрь, забираясь к нему в кровать, и повторяла фразу «все хорошо, я здесь» целую бесконечность, пока Майк не затихал в ее руках, понимая, что промочил ее ночную рубашку своими слезами насквозь. Она никогда не спрашивала, что именно ему снится, но Майк иногда помнил, как имя Уилла оглушительным криком срывалось с его губ в момент пробуждения, наверняка и так давая ответы на все интересующие вопросы. Раньше после таких ночных истерик Майку было жутко стыдно смотреть Нэнси в глаза наутро — в конце концов, они никогда не были особо близки, пусть он и любил ее всем сердцем, — однако сестра была достаточно догадлива, чтобы делать вид, что ничего не произошло, и единственным доказательством того, что ночные ужасы были реальны, становилась ее ладонь, мимолетно сжимающая его запястье перед тем, как выйти из дома навстречу Джонатану или отправиться в школу помогать нуждающимся. Майк знал, что он не единственный переживает за Уилла — они все, включая взрослых и Стива с Робин, понимали, что Оди и Уилл станут главными фигурами на игровом поле против Векны, но пока было неизвестно, каким именно образом. Джойс и Хоппер наверняка сходили с ума от беспокойства, переживая за детей; хотя они и пытались изо всех сил храбриться и поддерживать боевой настрой, Майк видел, как тяжело им приходится переживать это мучительное время. Дети же их пытались жить обычной жизнью, ночевали большой дружеской компанией, словно стараясь вернуть себе отобранное монстрами детство, шутили, смеялись, заботились друг о друге изо всех сил, но все же ощущали себя сидящими на пороховой бочке. Майку было стыдно признаваться, но он пару раз всерьез и с прожигающей грудную клетку решимостью молил непонятно кого о том, чтобы Векна избрал первой целью захвата, уничтожения, порабощения — или что там еще у него на уме, — именно его, Майка, ведь тогда ни Уиллу, ни Оди не придется в очередной раз примерять на себя роль спасителей или виновников всего произошедшего. Майк бы что угодно выменял на спокойствие и безопасность Байерса. Но столь соблазнительный обмен предлагать ему никто не собирался, поэтому Майку оставалось вглядываться в размытые темнотой очертания лучшего друга в надежде на то, что его бдительное внимание спугнет ночные кошмары. Это было глупо, нелепо, да просто смешно — надеяться, что его присутствие хоть каким-то образом сможет защитить Уилла, который неделю в одиночестве пробыл на Изнанке, а затем на протяжении долгих лет жил бок о бок в своем сознании с психом со сверхспособностями, пока все его друзья заводили отношения, отдалялись и отказывались помогать в возвращении утраченного детства, но просто взять и заснуть Майк не мог. Да и времяпровождение у него, надо признать, было не самое худшее, потому что ночью стыдиться своих мыслей становилось ни к чему, и можно было смело признавать, что выросший, вытянувшийся, слегка раздавшийся в плечах Уилл до безумия, до оглушительного грохота в ушах и расплывающегося по венам теплу красивый. Майк не позволял себе в открытую глазеть на друга ни днем, пока они смотрели кино в гостиной, ни вечером, пока слушали радио и играли в «Подземелья и драконы», хотя Уилл выглядел до жути милым в старой растянутой футболке и домашних шортах, а вот ночью можно было с чистой совестью забить на бардак в голове и просто делать, что хочется, например, представлять, какова светлая гладкая кожа на шее Байерса на ощупь, как лохматятся каштановые пряди, если в них запустить пальцы, насколько сильно нужно его обнять, чтобы прогнать ночную дрожь и согреть. — Не спится? — Майк вздрогнул, вскидывая голову и тут же замечая нависшую над собой хитрую улыбку Макс. Он и не заметил, как она проснулась и выскользнула из объятий Оди и Лукаса, оказываясь на расстоянии вытянутой руки. Да и не удивительно, ведь сам Майк полностью погрузился в разглядывание Уилла и выискивание малейших признаков очередного кошмара, а похудевшая, хрупкая после проклятия Векны Макс передвигалась по комнате словно пушинка — легко и незаметно. — Бессонница, — ответил Майк, даря уставшую улыбку девушке в ответ. Он помог Макс устроиться на диване рядом и накрыл голые худые коленки своим одеялом, чтобы ночной сквозняк до нее не добрался. Заботиться о ней стало их общим негласным правилом. Вслух об этом никто не говорил, но после того, как Макс не без помощи Оди и Лукаса вышла из комы, выглядела она настолько слабой и потерянной, что друзья изо всех сил старались облегчить ее возвращение в нормальный мир. Похудевшая, осунувшаяся, но все такая же озорная и всегда готовая прийти на помощь, она нуждалась в их поддержке как никогда. Благо, ее зрение восстановилось через несколько дней после пробуждения, но способность быстро и легко передвигать конечности все еще не вернулась до конца. Бывало, она хромала, закусывала губу от боли в ногах и запястьях, дышала шумно и резко в попытках справиться с резью в глазах. Видеть ее страдания было невыносимо, а особенно остро на них реагировали Оди, Лукас и, как ни странно, Стив, спешащий при любой подходящей возможности помочь Макс на себя облокотиться или унести отдыхать в машину, если вдруг они забирались далеко от дома. Харрингтон вообще теперь мог посоперничать за звание «самый беспокойный родитель» с их кровными родственниками — настолько сильно он беспокоился и переживал за них. В неизменной компании Робин, Стив всегда готов был добросить их до ближайшей скейт-площадки, завядшей, но просторной полянки рядом с лесом, усадить обедать и присмотреть за ними под предлогом того, что ему «вообще-то тоже сюда нужно было!». В последнее время он тесно сдружился с Джонатаном и Аргайлом, и они втроем часто ошивались поблизости, пытаясь не палиться в том, что следят за подростками, пока Робин и Нэнси в компании Вики и взрослых помогали с продовольствием в здании старшей школы. — Дыру в нем еще не прожег? — усмехнулась Макс, проследив траекторию взгляда Майка. — Я как глаза ни открою, ты пялишься сидишь. — Я просто переживаю, — быстро и резко, словно оправдываясь, ответил он, избегая внимательных синих глаз. — Я же шучу, Уилер, расслабься, — Макс закатила глаза, цокая языком, и Майк с липкой стыдливой краснотой на щеках понял, что за своими попытками сделать вид, что между ним и Уиллом все прекрасно, становится параноиком, надумывающим себе несуществующие подтексты в чужих словах. — Я тоже переживаю, — добавила девушка уже более серьезно, прижимая коленки к груди и утыкаясь подбородком в выпирающую сквозь бледную веснушчатую кожу косточку. — Невыносимо думать о том, что кто-то из них может стать следующим проклятым. Знаешь, этот ужас потом ничем невозможно смыть, — доверительно прошептала Макс, и Майк сочувственно кивнул, наклоняясь ближе, пока их плечи не соприкоснулись. — В тебе что-то ломается раз и навсегда. Если бы не вы, я бы, наверное, сразу после пробуждения вышла из окна прямо там, в палате. Не представляю, как Уилл живет после того, как неделю пробыл в Изнанке. — Майк ощутил, как внутри у него что-то с надрывным воем трещит по швам, заставляя с силой впихивать воздух в неисправные легкие. Естественно, слова Макс были для него не новостью, но сказанные с такой обезоруживающей откровенностью, они грозились стать катализатором, который спустит все тормоза и заставит кинуться к Уиллу прямо на пол, отчаянно прижимая его к себе и выстанывая бесполезные извинения в ухо друга. Уилл не заслужил такого, не заслужил этого ужаса, не заслужил быть добычей Изнанки, и Майк сходил с ума от потребности защитить его, уберечь, все исправить. — Я рад, что ты в порядке, — прохрипел Уилер после долгой паузы. — И что ты не вышла в окно, хотя и надоедаешь жутко, — Макс криво улыбнулась, боднув его плечом. — Теперь… Теперь ты в безопасности, — постарался заверить ее Майк. — Знаю, глупо так говорить, но Векна получил от тебя, что хотел. И ему здорово надрали зад. К тебе он больше не сунется. Мне кажется, мы с тобой вроде как… иммунные. Ты была четвертой жертвой, а я … ну, бесполезен. Вряд ли Векна выберет кого-то настолько обычного. Наверное, поэтому так больно думать о том, что пока ты сам жив и защищен, любой из твоих друзей или близких может стать мишенью. — Майк, ты такой балбес иногда, это просто катастрофа, — Макс смерила его мрачным взглядом, но возмущённо возразить не позволила: — Ты не бесполезен. Не хочу тебя пугать и расстраивать, но вероятность того, что Векна может выбрать тебя для своего следующего милого ритуальчика, довольно большая. Как мы уже поняли, Уилл и Оди — его главные противники. И так уж вышло, что ты безумно дорогой человек для них обоих. Он легко может использовать тебя для шантажа или манипуляции. — Я не… — Майк запнулся, пытаясь подобрать правильные слова. — Я как-то не думал… Мне казалось, он выбирает… — Сломанных? — с готовностью подсказала Мэйфилд. — Психологически нестабильных? Потерявших себя? Да, раньше именно так и было. Но он ведь сказал — четырех жертв достаточно для прорыва завесы. Правила изменились. Теперь жертвой проклятия может стать кто угодно. И к Уиллу и Оди он определённо не полезет первым — они слишком сильные, — в глазах Макс загорелся тот опасный огонек, который обычно влек за собой стальную решимость и готовность биться до конца. Майк понял, что она ими гордится, что верит в них, что хочет отомстить. За себя, за Билли, за Оди, за всех них. — Не знаю, мне радоваться или грустить? — попытался отшутиться Майк, чтобы согнать с девушки мрачный настрой. — Просто убедись, что под рукой всегда плеер с любимой песней и в сознании по полочкам расставлены хорошие воспоминания, — подхватила неуверенный тон друга Макс, наконец, коротко улыбнувшись. Они несколько минут сидели в уютной тишине, так и соприкасаясь плечами и думая о своем, пока девушка не прервала молчание. — Знаешь, мне всегда казалось, что у Уилла их недостаточно. — Майк нахмурился, а затем заметил, с каким нескрываемым сочувствием и нежностью она смотрит на спящего в паре метров Байерса. — Я о хороших воспоминаниях. Я ведь с вами не так долго. Помню, когда мы только встретились, он всегда был такой… грустный, застенчивый, задумчивый. Конечно, когда я узнала про Истязателя разума, все стало понятно, но и после этого он не сильно поменялся. Он словно всегда один, в стороне. Но если раньше это было вынуждено, теперь он намеренно дистанцируется. Я боюсь, что… — Макс запнулась, и голос ее предупреждающе дрогнул. — Что у него может не хватить сил, если Векна все-таки нападет через его сознание. Майк ощутил себя так, словно кто-то с завидным упорством пытался пробить ему грудную клетку железной битой. Неважно, что это было просто неистово бьющееся сердце, сравнение с битой казалось гораздо более точным, ведь он сам всегда всеми силами избегал мыслей о том, что доброму, самоотверженному Уиллу не хватит счастливых воспоминаний, которые помогут в борьбе против зла, которые дадут причину бороться, которые они все ему недодали. Ведь если Майк начнет об этом думать, то придет к неутешительному выводу о том, что он самый худший друг в мире, что все произошедшее — его вина, что он заслуженно себя ненавидит, что та таинственная непонятная причина, по которой Байерс его избегает, вполне себе понятна — кому захочется иметь дело с таким отвратительным «лучшим» другом, который мечется между ним и девушкой словно меж двух огней и позволяет эмоциям брать над собой верх в самый неподходящий момент? — Ты не права, его все любят, — выдохнул Майк, настойчиво избегая ищущих его взгляда внимательных глаз Макс. Оправдание вышло до смешного жалким, потому что он не понимал толком, кого конкретно пытался убедить в правоте своих слов — Макс или самого себя. — Он замечательный! Добрый, смелый, самый лучший. Его мама и Джонатан… у него куча хороших воспоминаний с ними. И теперь Хоппер и Оди — они его семья. Ему намного лучше. И мы тоже… Мы все с детства дружим. И у нас было много счастливых моментов. — Да-да, конечно, я знаю, — поспешила успокоить его Макс, кажется, увидев, насколько сильно напугали ее слова Майка. — Ты прав. Он замечательный, и все его любят. Просто мне казалось, что у него в жизни уже давно не было чего-то по-настоящему счастливого. Когда Векна взял меня под контроль в первый раз, я воскрешала не детские воспоминания, а то, что произошло со мной недавно. Самые лучшие моменты своей жизни. Я боюсь, что если воспоминания Уилла слишком старые, он вряд ли в подробностях сможет воспроизвести свои ощущения. А без ощущения счастья, безмятежности, любви… Противостоять Векне будет невозможно. — Макс замолчала, осторожно рассматривая лицо Майка, но и он не спешил ее разубеждать. Ему нечего было сказать, потому что подруга была абсолютно права. Уилл отстранялся, Уилл отдалялся, Уилл постоянно уходил в себя, Уилл больше не говорил с ним. Майк понятия не имел, как он себя чувствует, даже догадаться не мог, что его так сильно гложет. Грешным делом даже подумал, что он скучает по своей подружке в Калифорнии, потому что... ну, что еще может так ранить, если не трагическая любовь? — Это из-за меня, — в итоге выдавил он таким тихим и сдавленным шепотом, что Макс пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать его. На лице ее застыло выражение полного недоумения, и Майк поспешил объясниться, хотя каждое новое слово давалось ему с трудом: — Я его расстраиваю. Я не знаю почему, не знаю, что я сделал… — к горлу подкатил предательский ком, но уж если Уилер и мог кому-то открыться сейчас, то это была именно Макс. Ему всегда казалось, что они с ней очень похожи, наверное, поэтому поначалу она так отталкивала его. И держать этот невыносимый груз недосказанности в себе он попросту больше не мог. — Но он меня сторонится. Он злится или обижается, я не понимаю. Он меня избегает, не говорит со мной. Я знаю, я хреновый друг, Уилл мне ясно дал это понять, но мне казалось… Казалось, что потом, когда мы поехали искать Оди, мы как будто снова стали лучшими друзьями, и все наладилось. Он меня здорово поддержал. А в Хоукинсе… Он вдруг отдалился. Может, он мне так мстит за эти гребаные письма? Справедливо, конечно, я это заслужил, но ты не представляешь, как … — Майк запнулся на полуслове, ощущая, как скопившаяся в уголках глаз влага вот-вот готовится обжечь ему щеки. — Как это больно. Как больно видеть, что он всеми силами пытается не оставаться со мной наедине, как дергается, если я пытаюсь до него дотронуться, как улыбается всем кроме меня. Мне кажется, я не нужен больше ни ему, ни Оди. Поэтому я и сказал, что бесполезен. Если будут дела поважнее, вряд ли кто-то из них за меня вступится, — закончив, Майк вдруг с неизбежной горечью осознал, как ему было страшно потерять их, как было страшно потерять остатки связи с Уиллом, который всегда был рядом, всегда знал, что сказать, и как успокоить. А Майк только и делал, что думал лишь о себе, мямлил что-то утешительное в ответ на переживания друга, а то и вовсе заводил речь про Оди. Слезы все-таки сорвались с ресниц, заблестев в свете маленького окна у потолка. Как же Майк хотел все исправить. — Ты что, сумасшедший? — резко принялась успокаивать его Макс, впечатывая тонкие холодные пальцы в его дрожащие плечи. — Конечно, ты им нужен, боже, Майк! Ты ведь первая любовь Оди, она дорожит тобой как зеницей ока. А Уилла ты знаешь лучше всех, знаешь, как он заботится об остальных, заботится о тебе. Как он… — подруга на секунду замялась, поглаживая его плечи успокаивающими движениями, — тебя любит. Знаешь, он мне всегда говорил, что это именно ты спас тогда его от Истязателя разума, рассказал ему, как вы познакомились. Я уверена, это воспоминание сможет не то, что от Векны его спасти, а хоть из гроба поднять. Ты его лучший друг. Если кто и может разобраться в том, что с ним происходит, то это именно ты. Майк, поговори с ним. Перестань просто смотреть. Ты уж прости, но Оди в свое время мне про ваши ссоры и примирения все уши прожужжала, и я знаю, как сложно тебе открыто в чем-то признаваться, откровенно говорить о своих чувствах, но в этот раз придется. Я очень, очень ценю, что ты мне доверился, спасибо тебе огромное, — Макс отрывисто притянула его ближе в неловкие объятия, а ее растрепавшиеся рыжие косички защекотали ему нос. — Но ты должен сказать это ему, а не мне. Мне жаль, что я тебя так напугала … — Майк подавил всхлип, который грозился поднять на уши всех в комнате и едва заметно кивнул, отстраняясь. Он, как и всегда после подобных эмоциональных всплесков, почувствовал себя идиотом, но подруга не дала ему окончательно уйти в себя, заглядывая в глаза и стирая мокрые дорожки с щек. — Горе ты луковое. — Сама такая, — буркнул Уилер, успокаиваясь. Макс усмехнулась, отвесив ему шуточный щелбан. — Правда, прости. После того, как провалялась два месяца в коме, очень многое осознала. Например, что с любимыми людьми нужно проводить как можно больше времени вместе. Потому что никогда не знаешь точно, сколько его у вас осталось. Не хотела так тебя грузить. Просто мне самой в голову лезет всякая чушь, захотелось с кем-то поговорить. — Тебе надо отдыхать, — упрекнул ее Майк, хотя сам прекрасно понимал, что ничем не лучше — караулит Уилла, будто драгоценный экспонат в музее, день и ночь. — Не хочется признавать, но ты прав, — девушка сладко зевнула, поднимаясь с дивана. — Я пошла. А у тебя задание: создать много хороших воспоминаний с Уиллом. А то теперь я и за тебя переживаю. — Иди уже, — покраснев, пробормотал Уилер, напоследок пожимая ее ладонь. — И, Макс… — он дождался, пока подруга обернется, настороженно вглядываясь в его лицо. — Спасибо. Я… я никому не рассказывал об этом всём до тебя. — Знаю, — Макс с напускной гордостью задрала нос, — чувствую себя особенной. Сначала курировала твои отношения с Оди, теперь с Уиллом. Что бы ты без меня делал? — Вообще-то ты всеми силами пыталась саботировать наши с Оди отношения, — напомнил ей Майк с улыбкой. — И преуспела в этом, — самодовольно заметила Мэйфилд, выгибая бровь. — Она в порядке? — Майк неловко кивнул в сторону бывшей-девушки-теперь-лучшей-подруги, потому что вина за их с ней неудавшиеся отношения и то выстраданное «люблю» тоже с завидным постоянством разъедала ему мозг. — Она будет в порядке, как и все мы, — своеобразным способом заверила его Макс. — Сейчас ее беспокоит лишь наша безопасность и будущее Хоукинса. Она по-прежнему любит тебя, просто по-другому. Наверное, наши чувства выросли вместе с нами. — Твои чувства к Лукасу, кажется, особо не поменялись, — с ухмылкой заметил Майк, бросая красноречивый взгляд на спящего вплотную к дивану друга. Не одному же ему сегодня краснеть. — О нет, Уилер, с таким тормозом, как ты, обсуждать свои отношения я не намерена, — безапелляционно заявила Макс, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку и румянец на щеках. — Спокойной ночи! — донеслось до него напоследок громким шепотом. Майк понимал, что ему и самому не помешает нормально выспаться, но стрелки часов указывали на 3:45, а сомкнуть глаза ему так и не удалось. Макс уже комфортно устроилась между Оди и Лукасом, сжав его руку в своих пальцах, и наверняка видела десятый сон, а Майк все еще не мог оторвать взгляда от Уилла. Магнит в него что ли встроили, иначе как еще объяснить, что Майк так помешался? Мысли в его воспаленном, измученном бессонницей сознании стремительно сменяли друг друга, как на охранном посту, превращаясь в неразборчивую околесицу, в центре которой всегда оказывались слова Макс о том, что их общее время утекает, словно песок сквозь пальцы. Собственное поведение, молчание, подозрительность вдруг показались Майку жутко глупыми. Они на пороге конца света, а он не может найти в себе сил поговорить с Уиллом начистоту. Пусть лучше друг открыто скажет, что больше не желает с ним водиться, чем и дальше мучает своей отстраненностью. Твердо решив, что утром обязательно попросит Уилла поговорить наедине, Майк захотел вновь испытать удачу и постараться заснуть, как вдруг услышал едва различимый стон, который в накрытой ночной тишиной комнате показался ему оглушительным. Взгляд сам собой метнулся к Уиллу и не прогадал: друг болезненно сморщился, неслышно бормоча что-то во сне пересохшими губами. Майк тут же подлетел к чужому спальному мешку, мягко, но ощутимо встряхивая плечи Байерса. Он знал, что смысла ждать, пока тот успокоится сам, не было: со временем сон станет еще кошмарнее, а неразборчивое бормотание и тихие стоны перерастут в крики и слезы. — Уилл! Уилл, это я, Майк, проснись! — ресницы друга, наконец, задрожали, и Байерс распахнул глаза, вскочив с подушки и едва не заехав лбом Майку в нос. Уилер сильнее сжал его плечи, притягивая ближе и позволяя уткнуться лицом в сгиб собственной шеи, откуда тут же донесся сдавленный выдох. — Все хорошо, я рядом, — шептал Майк, ощущая, как чужие руки смыкаются за его спиной. Может, он все врал. Может, он сторожил Уилла только потому, что после кошмаров тот был не в себе и позволял о себе заботиться, обнимать, нежить и гладить мягкие волосы. Майк уткнулся носом в его макушку, вдыхая родной сладковатый запах, который всегда навевал ощущение почти детского восторга и безопасности — так пахло в доме Байерсов, который теперь был безвозвратно утерян. Его губы сами по себе нашли висок Уилла, мягко касаясь теплой кожи за ухом в очередной попытке успокоить, заверить, что все хорошо, что в его руках Уиллу ничего не сможет навредить. — Прости, — хриплый шепот полоснул по уху, а хватка за спиной Майка ослабла, вынуждая отстраниться. — Плохой сон. Снова. — Уилл потихоньку приходил в себя и наверняка вот-вот начнет вешать ему лапшу на уши вроде «все хорошо, я сейчас снова засну, чувствую себя прекрасно» и все в таком духе. Майк терпеть не мог, когда Байерс делал вид, что с ним все порядке, а в действительности был на грани панической атаки, потому что помочь ему в таком случае Уилер просто не мог — у него не было на это права, ему не доверяли. — Ничего страшного, — Майк отодвинулся, заглядывая в потерянное лицо друга, и Уилл тут же отвел глаза, опуская голову и заставляя Майка пару раз умереть внутри — чем он заслужил такое отношение? — Мне тоже снятся. — А ты чего не спишь? — прошептал Уилл, чтобы заполнить неловкую паузу, пока Майк невесомо поглаживал его локти. Злосчастная гигантская футболка, которая была Уиллу совсем не по размеру, съехала в сторону, открывая взору пробивающиеся сквозь серебрившуюся в свете луны кожу острые ключицы, в которые Майк тут же жадно вперился взглядом. Ему вдруг стало смешно — как Уилл не понимает, почему именно Майк всегда будит его от кошмаров, почему всегда первый оказывается рядом, почему не дает разбудить остальных, будто успокаивать беспомощного податливого друга — его личная привилегия? Обычно, услышав этот вопрос, он врал про то, что его тоже доконали кошмары, что Дастин храпел, что Макс разговаривает во сне, что у него суперслух и возня Уилла моментально выдернула его из сна, и это учитывая, что спал Майк обычно как убитый. В этот раз врать казалось кощунством. Он ведь хотел честности, наверное, стоило начать с себя. — Я переживаю за тебя и не могу спать. Боюсь, что во сне с тобой может что-то случиться. Поэтому обычно просто не ложусь. Жду, если тебе вдруг станет плохо, — столь открытое заявление Уилла, кажется, не на шутку шокировало. Глаза его, отливающие в полумраке чистой бирюзой, пораженно распахнулись, и Майк всерьез побоялся в них потонуть или не выдержать и накрыть удивленно распахнутый рот собственными губами — это навязчивое желание тоже без конца терроризовало его ночные наблюдения. — Ты замерз? Хочешь горячий шоколад? — Майк как никто другой знал, что лучше Уиллу не давать сейчас возможности вставить что-то в ответ, он ведь непременно начнет винить себя в отсутствии у Майка нормального режима сна и покраснеет как ненормальный, стесняясь такой опеки. — Да нормально вроде… — растерянно ответил Байерс, однако Майк уже поднялся с пола и решительно потянул друга за собой. Смена темы ненадолго сбила его с толку, и не воспользоваться этим было бы глупо, к тому же пальцы его действительно были пугающе холодными в теплой ладони Майка. — Я жуть как хочу чего-нибудь сладкого и горячего, — заявил Уилер, утягивая друга вслед за собой по лестнице, наверх, к кухне. Он прекрасно знал, что сам Байерс прежде всего подумает о том, сколько неприятностей его желания и решения принесут другим, а потом уже соизволит ответить на вопрос с деликатностью политика, поэтому Майк нагло поставил его перед фактом: я хочу пить с тобой горячий шоколад, значит, так и будет. На кухне было значительно теплее и светлее — Майк зажег свет в коридоре. Не слишком ярко, как было бы с люстрой, но и разглядеть холодильник и ящик с какао ему не составило никакого труда, пока Уилл тихо усаживался за стол, старательно делая вид, что Майка в поле его видимости не наблюдается. Вскоре Майк расположил на столе все попавшиеся под руку сладости, которые ему удалось отыскать в шкафчиках, и две глубоких чашки с дымящимся шоколадом и зефиром в центре. Непозволительную роскошь, которой в их угнетенном городке осталось совсем немного, Майк хотел потратить именно на Уилла, исподтишка наблюдая, как друг сладко причмокивает губами. В сердце у него разлилось приятное тепло, но он догадывался, что горячий шоколад тут совсем не при чем – просто напряжение между ними постепенно таяло, заставляя вновь ощущать себя детьми, которые ночью выбрались на кухню, чтобы опустошить холодильник с вредной вкуснотой, пока родители спят. Заметив внимательный взгляд Майка, Уилл неловко закашлялся и отодвинул пустую чашку в сторону, а затем вдруг улыбнулся. — Ты весь измазался, — он кивнул на рот Майка, который тоже только что прикончил последний глоток ароматной жидкости. Прежде, чем Уилер попытался избавиться от свидетельства их ночных похождений, рука друга оказалась у его губ, а в следующий момент мягким быстрым прикосновением стерла след от шоколада, растирая вязкие крошки меж пальцев. В голове у Майка что-то перемкнуло. Он инстинктивно потянулся вслед за прикосновением, таким долгожданным и таким желанным — Уилл целую вечность не позволял себе касаться его, — но остановился, заметив испуганные глаза напротив. Он знал, что друг испугался не его порыва быть ближе, а себя самого — так долго держал оборону, а теперь по неосторожности снес все одним стремительным движением нежных пальцев у чужих губ. — Пойдем спать? — Уилл уже привычно отвел взгляд, поднимаясь со стула и не дожидаясь ответа, будто пытаясь сбежать. Майк ощутил, как нарастает внутри него злость, и вскинул руку, хватая Байерса за запястье. — Поспим в моей комнате? У меня от дивана уже спина болит, — соврал он первое, что пришло в голову, и вперился в Уилла мрачным выжидающим взглядом. Тот пару секунд растерянно хлопал глазами, теребя воротник этой своей до ужаса развратной футболки. Майк знал, видел, шестым чувством чуял, что Байерс хочет согласиться, но сомневается, и не мог понять, с чем так отчаянно борется друг в своей голове. — Ты тогда иди к себе, а я буду с ребятами, — в конечном итоге вынес вердикт Уилл, заставляя Майка едва ли не взвыть от отчаяния. Он просто хотел своего лучшего друга назад, неужели так сложно было принять предложение? Его хватка на запястье Байерса стала крепче, а взгляд — упрямее. — Я же сказал, я за тебя волнуюсь. Если ты будешь рядом, мне будет спокойнее, — это была открытая манипуляция, но Майк уже настолько вошел во вкус, что уступать просто так не собирался. Было ужасно интересно увидеть, сколько Уилл сможет выдержать под его напором. Неприятно было признавать, что, возможно, если бы Майк немного надавил раньше, между ними сейчас бы не было такой пропасти из недосказанности и наэлектризованного напряжения. — Мне вряд ли приснится еще один кошмар, — попытался отпираться Байерс, но Майк видел, что плотина его уверенности уже дала течь — никуда Уилл от него не денется. — Мне будет спокойнее, — с напускной холодностью повторил Майк, едва сдерживая победный клич при коротком кивке друга, последовавшем сразу за его репликой. — Ну и отлично, — не выпуская руки Уилла, он провел его на второй этаж, хотя Байерс и сам прекрасно знал, где находится чужая спальня, просто Майку до жути не хотелось разжимать ладонь. Друг вдруг остановился столбом у самого порога комнаты, и Майк едва не налетел на его растрёпанный со сна затылок, бесшумно прикрывая за ними дверь. Уилла давно не было в его комнате. Сначала тот злосчастный год в разлуке — расстояние между Ленорой и Хоукинсом до сих пор казалось Майку непреодолимой пропастью, — затем постоянная беготня с попытками восстановить полуразрушенный город, которые увенчивались лишь относительным успехом, и вот только теперь выдалась возможность показать Уиллу новую отремонтированную комнату, из которой исчезла детская яркость и простота. Сам Майк уже давно привык к изменениям, поэтому поначалу в замешательстве остановился в шаге от Уилла, не понимая, почему тот упорно не двигается с места, задерживая их обоих в проходе — неужели передумал и хочет все-таки отправиться вниз, к остальным ребятам? Только проследив траекторию его взгляда, который остановился на небольшой пробковой доске, прибитой на стене у письменного стола, Майк догадался, что так привлекло внимание друга. Там, на небольшом клочке свободного от плакатов музыкальных групп и любимых киношных героев пространстве все было увешано рисунками Уилла, а в углах разбавлено парочкой фотографий их дружной компании. Кое-где в объектив фотокамеры смотрели лишь мальчишки, на других снимках в центре внимания находились он и Оди, были тут и фотографии лишь Майка и Уилла, по-детски беззаботных и счастливых, обнимающихся или беззубо улыбающихся, сидя за столом в подвале Уилеров. Раньше Майк не любил фотографироваться, а мамина настойчивость в этом вопросе до ужаса раздражала. Теперь он был ей благодарен — благодаря маминому упорству и бесконечным попыткам загнать Майка под объектив фотоаппарата у него появились маленькие пленочные островки прежнего тепла и беспечности, к которым можно было обратиться за призрачным спокойствием в особенно невыносимые от тоски дни. — Ты хранишь мои рисунки? — Майк вздрогнул, отрываясь от рассматривания фотографий. Уилл все еще стоял к нему спиной, и голос его предательски подрагивал, словно просто факт того, что в комнате у Майка хранятся его рисунки, начиная с самого детского сада, способен довести до слез. Уилеру вдруг стало стыдно непонятно за что. Он отвратительно повел себя тогда в аэропорту, в Калифорнии, когда не стал даже по-настоящему обнимать Уилла, просто из-за того, что не хотел показаться сентиментальным слабаком, а сам все это время скрупулёзно собирал плоды его творчества, и в особенно одинокие, мрачные вечера, когда даже болтовня Оди по ту сторону провода не помогала справиться с разъедающей легкие печалью, он подолгу рассматривал их в своей комнате, позволяя сознанию погрузиться в иллюзию спокойствия и уюта, которые раньше всегда сопровождали его в присутствии Уилла. В компании друга ему нравилось проводить время гораздо больше, чем со своей собственной семьей. Мама и отец постоянно находили повод поспорить, и хотя до серьезных ссор редко доходило, Майку невыносимо было выслушивать вечный обмен упреками и недовольствами; Нэнси, поступив в старшую школу, больше не горела желанием проводить свободное время с нелепым младшим братом, у которого на уме были только странные фэнтезийные игры и встречи радиоклуба холодными осенними вечерами. Зато в доме Байерсов всегда было тепло, спокойно и пахло малиновым джемом. А еще Уилл, рисующий Майка в рыцарских доспехах, сражающегося с гигантскими огнедышащими драконами, ненавязчиво держащий за руку и прижимающийся вплотную под тяжелым одеялом во время просмотра особенно страшного ужастика, заставлял Майка ощущать себя кем-то получше неудачника-задрота из средней школы, кем-то важным, нужным, кем-то, кем Майку отчаянно хотелось быть. Теперь он не знал, как стоит отреагировать на замечание друга. Любой его честный ответ виделся по отношению к Уиллу, который наверняка долгое время думал, что Майк больше не хочет дружить с ним, жестоким и несправедливым. Уилеру казалось, он бесцеремонно устраивает другу эмоциональные американские горки, сначала делая вид, словно они всего лишь старые знакомые, а потом пытаясь всеми возможными способами вновь привязать его к себе, и это учитывая, что Уилл вовсе не фанат подобного аттракциона. И так как с устным выражением собственных мыслей у Майка все еще было тяжко, он решил выбрать более доступный и простой метод — для этого хватило всего одного шага. Грудь его вплотную прижалась к спине Уилла, а руки скользнули к чужой талии, не давая сдвинуться с места и прижимая ближе. Байерс в его руках застыл подобно выточенному с особой педантичностью восковому изваянию и, кажется, даже дыхание задержал. Майк тоже замер, вдруг коря себя за несдержанность. Разве можно так резко и без объяснений кидаться к Уиллу с объятиями, особенно учитывая, как друг дергался от него всего пару минут назад? И все же несмотря на поднимающуюся в душе панику, он ни на секунду не пожалел о том, что сделал. Уилл словно в каждой косточке, уголке и изгибе был выточен специально для того, чтобы Майк его обнимал — торс его, все еще по-мальчишески худой, удобно умещался в захвате длинных рук, выемка меж плечом и шеей предоставляла прекрасную возможность уткнуться туда носом, а подрагивающие ладони, вдруг накрывшие пальцы Майка, идеально контрастировали холодной бледностью с теплыми прикосновениями. — Прости меня, — пряча лицо в изгибе чужой шеи, говорить откровенно было гораздо проще. Майк знал, что жульничает, что ему следует смотреть Уиллу прямо в глаза, что со своими извинениями он здорово припоздал, но окутавший чем-то привычно свежим и легким запах друга действовал на Майка словно сыворотка правды: он знал, что если поднимет глаза и встретит его взгляд, всегда такой чуткий и внимательный, то уже не сможет продолжать — станет слишком стыдно. А в плече Уилла можно было без осуждений укрыться от всего мира и рассказать то, что долгое время не давало покоя. — Я знаю, что вел себя как настоящий придурок, что обижал тебя, делал больно. Клянусь, я это не специально. Мне казалось, что в поездке мы снова… ну, сблизились. Что ты больше не злишься. Но после возвращения в Хоукинс ты начал отдаляться, а я даже дышать нормально не могу, если ты не рядом — постоянно за тебя беспокоюсь. Если ты не хочешь больше дружить… хорошо, я это приму. Ты имеешь на это право. Но позволь хотя бы позаботиться о тебе, не отталкивай меня. Я уже видеть не могу, как ты дергаешься всякий раз, стоит мне даже попробовать тебя коснуться. Вот сейчас отпущу, и ты сразу сбежишь. — Майк замолчал, покрепче сжимая руки на чужом животе, словно всерьез боялся, что его опасения оправдаются. Уилл от его неожиданного откровения наверняка пребывал в шоке, и если бы он вдруг ринулся вон из комнаты, обозвав Майка настоящим идиотом, то был бы прав. И пусть в глубине души Майк знал, что друг так никогда не поступит, не сделает ему больно, он считал, что справедливо заслужил подобное отношение. Пусть лучше Уилл на него накричит, обзовет, да даже ударит — лишь бы только прекратил прятаться по углам и молчать. — Не сбегу, — донеслось до Майка смазанным шепотом. Он оторвался, наконец, от шеи Байерса, слегка приподнимая голову, и тут же заметил разлившийся по щекам Уилла яркий румянец — он до безумия легко краснел. — Все нормально, Майк. Я не злюсь. — Уилер уже был готов снова уличить друга во лжи, но тот не дал себя перебить: — Но ты… Ты не обязан со мной возиться просто потому, что боишься, что со мной может произойти очередная мистическая катастрофа. Векна все еще слишком слаб. Он не нападет. — Да при чем тут это?! — все-таки не выдержал Майк, вдруг разжимая руки и резко хватая Байерса за плечи, чтобы развернуть лицом к себе. Уилл взглянул на него почти обижено, почти зло. Словно Майк его мучал. Словно он только что не попросил прощения, а Уилл не сказал, что прощает. — Речь вовсе не о Векне! Ну, точнее, о нем, конечно, тоже. Но я говорю о том, что ты мне дорог, Уилл, что я хочу вернуть тебя. Я делаю это не из чувства долга, а потому что ты мой друг. Да, я беспокоюсь из-за этого психопата, я не буду отрицать, но еще беспокоюсь из-за того, что ты плохо ешь, почти не спишь и не разговариваешь со мной без повода. Я не жалею тебя, не обвиняю, я просто хочу, чтобы ты меня простил. Чтобы перестал делать вид, что все хорошо, когда на деле ты прикладываешь все возможные и невозможные усилия, чтобы со мной даже взглядами не пересекаться. Ты мне мстишь так, что ли? — Господи, Майк, — Уилл устало прикрыл глаза, передергивая плечами и пытаясь скинуть с себя крепко сжатые на них пальцы. Подобная отрешенность взбесила еще сильнее: Майк принципиально не ослабил хватку, не давая другу возможности вырваться. — Ты так ничего и не понял. — Ну так объясни мне! — Майк выложил все как на духу, вытряс наружу все, что было спрятано в самых темных уголках души, теперь очередь Уилла. — Объясни мне, чего я не понимаю, как мне все исправить? — Ну уж нет, — усмешка Уилла, горькая и почти ядовитая, полоснула по сердцу словно остро заточенное ледяное лезвие. Пальцы Майка на его плечах сжались с новой силой, грозясь оставить на тонкой светлой коже болезненные синюшные отпечатки. — Если я сейчас хотя бы заикнусь о том, что именно ты не понимаешь, от нашей дружбы останется одно только слово. — А разве не уже? — огрызнулся Майк, решительно настроенный получить ответы на свои вопросы. — Поверь, ты не хочешь это слышать. — А вот не поверю, пока не скажешь. — Майк, это просто смешно. Отпусти меня и пошли уже спать. — Ты никуда не пойдешь, пока все мне не расскажешь. — Ты это сейчас серьезно? — Какое твое последнее хорошее воспоминание со мной? — резко перевел тему Майк, понимая, что упершийся словно баран Уилл ничего не скажет в открытую, остается только выманивать крупицы правды по частям в надежде на то, что в конечном итоге из них можно будет собрать что-то логически объяснимое, похожее на полноценную рациональную мысль, которая уймет его тревогу. Байерс уставился на него словно пойманный в свете фар олень: растерянно хлопая глазами и слегка приоткрыв рот. — Тот день, в фургоне… — растерянно пробормотал Уилл через несколько растянувшихся на пару вечностей секунд, — когда я подарил тебе рисунок. — Боже, Уилл, ты же плакал тогда, — выдохнул Майк в отчаянии, пытаясь поймать чужой ускользающий взгляд. Байерс намеренно разглядывал дверь за его спиной, словно увидел на старом дереве восьмое чудо света. — Что здесь хорошего? — Любое воспоминание с тобой — хорошее, Майк. Это же очевидно, — вдруг с обезоруживающей честностью признался Уилл, обмякая в его руках. Из него будто выкачали все упрямство вместе с обидой, злостью и раздражением. Теперь он выглядел до безумия измотанным, почти изможденным, и Майку всерьез стало стыдно за то, что продолжает посреди ночи допытывать друга своими вопросами. — Пожалуйста, давай поговорим завтра. Если ты не передумаешь… я скажу правду. Пусть ты не захочешь больше со мной общаться, зато спать будешь спокойно, — Уилл устало улыбнулся и предпринял еще одну попытку вывернуться из чужого захвата, и в этот раз Майк позволил ему это сделать, разжав пальцы, которые тут же растерянно опустились вдоль тела, словно не зная, что им делать дальше, за что браться. Именно так Майк и чувствовал себя без Уилла — потерянным и брошенным. Он прошел к постели, стаскивая покрывало и отбрасывая в сторону стола небрежно сложенные на кровати вещи, которые он не успел убрать в шкаф перед сном. Создалось стойкое впечатление, что Майк снова все испортил, хотя изначально весь разговор задумывался с целью исправить ситуацию. Но Уилл хотя бы больше не дергался прочь от него, укладываясь на соседней стороне постели и по нос укутываясь в одеяло, пока Майк беспокойно ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться как можно удобнее. Они оказались лицом к лицу. Байерс закрыл глаза сразу же, стоило его голове коснуться подушки, и пробормотал что-то отдаленно похожее на «спокойной ночи», которое Майк оставил висеть в воздухе без ответа. Он снова разглядывал Уилла. Исходящее от него тепло погружало в сонную негу лучше любых колыбельных, и когда Уилер убедился, что друг точно заснул, придвинулся ближе, сталкиваясь с чужими острыми коленками под одеялом. Его ладонь по инерции скользнула к груди Уилла, укладываясь поперек, так, чтобы было слышно размеренное сердцебиение друга. Только стальная уверенность в том, что в его руках Байерсу точно ничего не грозит, позволила той ночью взвинченному Майку закрыть глаза и провалиться в сон — впервые столь спокойный и длительный за последние дни. Утром он проснулся раньше Уилла, и за окном к этому моменту уже было светло и шумно. Во сне они поменяли положение: теперь Байерс прижимался к нему вплотную, уткнувшись лицом в грудь и закинув руку на его талию. Сердце Майка за пару миллисекунд успело разогнаться до какой-то уж совсем ненормальной скорости, затрудняя дыхание и заставляя кончики пальцев, легко сжимающих ткань чужой футболки, подрагивать от желания сильнее стиснуть вместо жалкого клочка хлопка теплую кожу. Это было странно — так близко ощущать дыхание Уилла после того, как он не подпускал Майка ближе, чем на метр, на протяжении последних недель. А еще до безумия приятно, тепло и волнительно. Раньше, в детстве они часто обнимались, и никакой неловкости при этом не испытывали, но теперь казалось, что если Уилл вдруг проснется, застав Майка за пристальным разглядыванием собственного лица, то напряжения между ними будет не избежать. И Уилеру бы по-хорошему подняться с постели и оставить друга досматривать десятый сон в одиночестве — ради их общей дружбы, которую не хочется в очередной раз портить какими-то совсем не дружескими жестами, — да вот только пять минут, которые он себе выделил на то, чтобы собраться с мыслями, перетекли в десять, пятнадцать, а затем и все полчаса, за которые Майк успел от начала до конца прокрутить в голове их вчерашний диалог и прийти к выводу, что Уилл — параноик. Ну вот что такого он может сказать Майку, чтобы тот вдруг ни с того ни с сего решил послать его к черту? Он видел Уилла, захваченного Истязателем разума, видел его шпионящим для Векны, видел его в слезах, видел больным и несчастным, счастливым и радостным, видел маленького и взрослого, злого и обиженного, кричащего и смеющегося. Он видел Уилла любым. И он принимал его любым. Не нашлось бы ни одной вещи на свете, за которую Майк мог бы всерьез возненавидеть, осудить его, за которую мог бы крепко обидеться. Уилл был его личным Римом, к которому вели все дороги. Майк любил его. Любил без памяти, до потери пульса, до захватывающего с головой желания прижаться сухими губами к окрашенным в здоровый утренний румянец коже гладких щек… Догадка пронзила сознание Майка, словно пуля, выпущенная в самый центр лба. Он замер на постели, прекращая всякие неосторожные движения и задерживая дыхание. Вспомнились вдруг все те моменты, когда он сам неосознанно отталкивал Уилла грубостью и равнодушием, если собственное поведение начинало казаться странным, неправильным, нелепым — когда взгляд слишком долго задерживался на губах друга даже в пылу ссоры из-за причины, которая казалась Майку сущей мелочью, а Уиллу — жестоким предательством; когда сломавшийся, слегка хриплый голос Байерса, звучащий на том конце телефонного провода, в солнечной Калифорнии, мерещился Майку в откровенных снах, пропитанный привычной заботой, а еще — до ужаса соблазнительный; когда нечаянные прикосновения к голой коже бледных ног в коротких шортах отзывались микро ударами тока, проносящего по венам кипяток, который с новой силой вспыхивал, если Майк опускался до воскрешения в памяти чужого взгляда перед тем, как кончить, зажмурив от удовольствия глаза. Все это с ними уже было. И теперь Байерс всего лишь копировал его, Майка, поведение, и Уилер, наконец, начал догадываться о причине. Начал догадываться обо всем. Щеки у него вспыхнули с такой силой, словно он приложился ими о кипящий чайник, а сердце оглушительным набатом отдавалось в ушах, грозясь проломить грудную клетку и выпрыгнуть прямо Байерсу навстречу, туда, куда так давно и сильно рвалось. Боже, это ведь всегда было очевидно, лежало на поверхности. Их связь с Уиллом, хоть и звалась дружеской, кардинально отличалась от отношений с тем же Дастином или Лукасом, да даже с Оди — взаимное влечение, которое пробудилось в подростковом возрасте и обоим казалось неправильным и постыдным, заставляло творить и говорить всякий бред, лишь бы только второй не догадался о том, как первый себя чувствует на самом деле. Прежде, чем Майк успел сообразить хотя бы примерный план того, как вести себя с другом дальше, тишину комнаты прорезал осторожный стук в дверь. Майк вздрогнул и тут же разжал руку на чужой футболке, пряча ее под одеялом, а через несколько секунд в дверях показалась его мама. Карен с теплотой улыбнулась, завидев, что сын уже проснулся, и вместе с ее улыбкой в комнату просочился запах блинчиков с персиковым джемом и голоса друзей с первого этажа. — Милый, все уже проснулись, — подтвердила догадки Майка женщина, — пора завтракать. Джойс звонила, Хоппер подъедет через минут сорок. Майк кивнул, выпутываясь из одеяла и захвата чужих конечностей, — Уилл успел и ногу на его бедро закинуть, в лучших привычках приставучих и жадных до внимания коал, — и кинул осторожный взгляд на лицо матери. Если та и заметила их странное положение, то ничего не сказала, деликатно прикрывая за собой дверь и спускаясь на кухню. — Майк? Все нормально? — голос Уилла после сна отдавал легкой хрипотцой и растерянностью, поэтому Майк поспешил уложить ладонь на его макушку, слегка взъерошивая темные мягкие волосы в попытке успокоить разволновавшегося после его возни друга. — Все хорошо, просто мы проспали до обеда. Твоя мама звонила, Хоппер вас заберет. Ты пока просыпайся до конца, а я быстро умоюсь, — Майк соскочил с постели, хватая со стула толстовку, на которую хотел заменить ночную футболку, и поспешно скрылся за дверью, пока желание заключить теплого, рассеянного после сна друга в кольце собственных рук не пересилило здравый смысл. Майк все еще понятия не имел, в каком направлении двигаться дальше — напоминать ли Уиллу об их разговоре или позволить думать, что другу все приснилось, признаваться ли самому в том, до чего только недавно сумел додуматься, или оставить все как есть. Голова шла кругом, а расширенные в ужасе глаза, пялящиеся на него из отражения зеркала, делу ничуть не помогали. За завтраком все стояли на ушах. Стоило им с Уиллом спуститься на кухню, как друзья, конечно же, сразу поспешили полюбопытствовать, почему их не обнаружилось утром в подвале вместе со всеми, на что Байерс честно признался, что мучился от кошмара и Майк помог ему успокоиться. После этого Майк поймал лукавый взгляд Макс, сидящей напротив него за столом, и тут же отвел глаза, чувствуя, как краснота расползается у него даже на шее. Кажется, больше никто из друзей ничего странного в их ночных похождениях не обнаружил, поэтому разговор плавно перетек в обсуждение вчерашней игры, просмотренных фильмов и играющей по радио музыки. Аппетита у Майка не было — он с трудом запихнул в себя половину омлета, два блинчика и чай, зато убедился, чтобы Уилл прикончил свою порцию до конца. В голове у него все еще был настоящий кавардак, не позволяющий полноценно участвовать в общей беседе и провоцирующий обеспокоенные взгляды мамы и сестры в свою сторону. Уилл это, кажется, тоже сразу заметил и принял на свой счет — вновь начал отстраняться, избегать его взгляда и неловко ломано улыбаться сквозь силу, если Майк к нему обращался. Через полчаса почти все друзья разошлись восвояси, оставляя в доме Уилеров только Оди и Уилла, за которыми обещал подъехать Джим. Карен настойчиво впихнула Байерсам контейнер, набитый блинчиками, для Джонатана, Джойс и Хоппера, безапелляционно заявляя, что они обязаны накормить «этой вкуснятиной» всю семью. Майку было приятно видеть ее заботу. Мама участливо держала Оди за руку, сидя на диване и расспрашивая, как та справляется в Хоукинсе после Калифорнии, и заботливо трепала Уилла по волосам, проходя мимо стола, за которым они с Майком перекидывались неловкими фразами о том, что после обеда стоило бы наведаться в школу, чтобы помочь Стиву и Робин с раздачей гуманитарной помощи, недавно доставленной на вертолетах. А еще он ей завидовал. Она могла без проблем проявлять к чужим детям привязанность, почти материнскую заботу, не беспокоясь о том, что кто-то может счесть ее слабой, нелепой или наглой. У Майка так не выходило. Он сам больше напоминал себе отца, который с трудом выражал даже самые простые эмоции. Что, если Майк и Уиллу не сможет ни разу сказать пресловутое «люблю»? — Джим подъехал! — Карен оторвалась от окна, подхватила крошку Холли на руки и отправилась провожать детей до порога в сопровождении Майка и Нэнси. Оди мимолетно стиснула Майка в объятьях перед тем, как кинуться навстречу отцу, тут же расплывшемуся в счастливой улыбке, а Уилл, неловко поджав губы, подождал, пока все присутствующие сойдут с крыльца навстречу вновь новоиспеченному шерифу, встречая растерянный взгляд Майка. — Насчет вчерашнего… — Байерс нервным движением стиснул ладонь Майка своей, стараясь собраться с мыслями, — ты просил рассказать правду, — признание очевидно давалось Уиллу с трудом. К счастью, у них с Майком уже давно была необъяснимо тонкая связь, позволяющая чувствовать настроение друг друга и без слов. А еще Майк помнил, как тяжело ему самому было найти правильные слова для того, чтобы выразить свои чувства Оди и как отвратительно жалко он чувствовал себя после. Никакого желания заставлять Уилла проходить через подобное он не испытывал. Хотя бы не сейчас, когда тот от волнения вот-вот грозился бухнуться в обморок. — Я понял, — на выдохе перебил друга Майк, сжимая его руку в ответ. Уилл в замешательстве поднял взгляд, и Майку вдруг стало ужасно смешно. Какие же они оба дураки. — Понял, почему ты так себя вел, почему избегал меня. С опозданием, конечно, но все-таки. — И что ты… ну, думаешь? — Уилл нервно забегал глазами по его лицу, словно заранее готовясь к тому, что сейчас будет очень больно. Майк хотел отшутиться, хотел разбавить тяжелую атмосферу какой-нибудь нелепостью, хотел прогнать напряжение из чужих движений, но в голову пришло другое — то, что уже давно не давало покоя и что, наконец, могло исполниться, переставая терроризировать его сознание перед сном. В коридоре кроме них никого не осталось — мама и Нэнси с Холли разговаривали с Хоппером, Тед был увлечен утренним выпуском новостей в гостиной, и ничего в мире не могло остановить Майка. Он обхватил ладонью тонкую нежную кожу на шее друга и наклонился к его лицу, осторожно прикасаясь губами к чужим, тут же удивленно распахнувшимся. Уилл издал абсолютно умилительный, растерянный звук, который пустил по спине Майка табун мурашек и заставил прижаться ближе, уже не так осторожно и сдержанно. Господи, о чем он думал раньше? Целовать Уилла, даже настолько безобидно и невинно, как сейчас, в коридоре дома Уилеров, было лучшим, что случилось с ним за всю его недолгую жизнь — всё вдруг стало до безумия простым, понятным и легким. Есть Майк и есть Уилл, которого Майк никогда в жизни больше не хочет отпускать, зная, какие на вкус теплые нежные губы, как быстро бьется жилка пульса на его шее, как приятно красть его сбитое дыхание, углубляя поцелуй одним легким движением влажного языка, касающегося нижней губы друга. Последнее, что волновало сейчас Майка, стоящего на пороге конца света в шаге от того, чтобы потерять самого дорогого человека в своей жизни, это мнение каких-то идиотов из старшей школы и других гомофобных придурков, обожающих совать нос в чужую личную жизнь. — Думаю, что я только что создал нам еще одно очень хорошее воспоминание, — лихорадочно выдохнул Майк в чужие губы, ощущая, как руки Уилла с силой сжимаются за его спиной, оттягивая ткань толстовки, пока интимную тишину коридора не разорвал требовательный гудок шерифской машины, заставляя их обоих сначала вздрогнуть, отстраняясь, а затем подарить друг другу мягкие несмелые улыбки, сражаясь с желанием счастливо рассмеяться в голос — Майк не был готов иметь дело с очередной лекцией Хоппера о том, что ему следует держаться подальше от детей шерифа. Зато теперь он был точно уверен, что Уиллу, его нежному любимому мальчику, будет, что противопоставить Векне, когда тот вдруг вздумает сунуться к ним вновь.