и только небесам суждено знать, как сильно я тебя люблю

the neighbourhood - r.i.p. 2 my youth

— Я как никогда хочу, чтобы Порча убила меня. Слова — остриё ножа и соль на эти раны — раздаются во тьме комнаты, в которую входит Чайльд. Запрыгивает через распахнутое окно, скользкими мокрыми пальцами хватаясь за раму и едва не падая назад — Кэйа ловит его за шарф, дёргает на себя и обнимает. — Чтобы было больно, чтобы до бесконечности рвало мое сердце, чтобы истерзало мою душу. Кэйа смахивает медную — в глубокой ночи и под тусклой свечей — челку, находя под ней впалые щеки, по которым скатываются слёзы. Солёные и горячие, обжигают бархат светлой кожи. — Я хочу, чтобы Порча сгубила меня быстрее, чтобы прямо сейчас. Голос Тартальи изломан, избит горечью и ранен правдой. Кэйе не нужно спрашивать, что случилось. Кэйе необязательно говорить, что Чайльду сделали больно. — Я хочу умереть. Слышишь? Почему она меня не убивает? Я устал. Я так устал. Чайльд падает на колени, с ним падает Кэйа. Они сидят на полу его комнаты рядом с распахнутым окном. Там, снаружи, где опасно воют ветра и рычат монстры, хлещет дождь — юная осень, вспыльчивый сентябрь, трусливый мороз, инеем целующий по утрам окна, рисующий на них цветы. — Я не хочу жить, Кэйа. Он захлебывается в слезах, рыдает навзрыд, рвано глотает воздух — пропахший сандалом и кофе, отчаянием и одиночеством. У Кэйи на осколки дробится крошечный забинтованный кусок сердца, от которого давно не осталось ничего целого. Сердце, которое он вручил со всей детской непосредственностью и взрослой искренностью. Сердце, которое сломали и вернули. Кровоточащее, побитое, разорванное, с торчащими нитками и разочарованной надеждой. Кончики мокрых рыжих волос щекочут лицо, касаются глаз, трогают заживший шрам — Кэйа жмурится, чтобы из них не полился океан печали, не показалась юдоль смерти. — Мне больно, Кэйа. Мне очень больно. Чайльд сжимает в пальцах ночную рубаху друга, жмётся к теплу его тела, ищет безопасное место. Прячется в его объятиях, кричит в длинную сильную шею. У Кэйи нет слов, он никогда не знал, что говорить людям, потерявшим все то, чем они дышали. Во что верили, что любили. Чайльд кричит — крик его в ночи душераздирающий, отчаянный. — Я не хочу жить без него. Чайльд прячет лицо в плече капитана кавалерии, обнимая худую талию и сжимая пальцы на мягком материале одежды. Кэйа поднимает руку, гладит спину и накрывает затылок. Зарывается в непослушные алые колечки, распутывает прядки, гладит за ледяными ушами. — Почему Порча не убила меня раньше? Кэйа сжимает губы. Слышать такое от лучшего друга — боль, невыносимая и ужасная. Отвратительная, навязчивая. Но Кэйа никогда не скажет ему, что, если жизнь одного заканчивается, жизнь остального мира продолжает идти вперёд. Он никогда не скажет, что все будет хорошо. Что так бывает, что это круг, в котором все они вертятся. Потому что Чайльд — ребёнок, рождённый от союза двух любящих сердец, хаос бездны, мальчик, собирающий звёздные ракушки и улыбающийся любой похвале — впервые в своей жизни влюбился. Необратимо, неотвратимо, неизбежно. Чайльд — с Глазом Порчи или без — человек. И то, что его сердце однажды нашло бы свою половинку, было ожидаемо. Вовсе неудивительно, что он, совсем ещё юнец, влюбился в золото добрых глаз, мягкость голоса из красивых губ, сладость его длинных речей, силу крепких рук. — Прошу тебя, вырви мое сердце, оно болит. Мне нечем дышать, я не хочу, я не могу. Кэйа чувствует эту боль. Эту ярость, обиду, злость. Вспыльчивым смехом проезжается по крови ненависть. Хочется спросить: зачем ты оставил этого ребёнка, пообещав ему небо, солнце и луну? Зачем ты ушёл, рассказав о любви, вечности и верности? Почему ты ушёл? Кэйа прижимает друга ближе, крепче стискивает в руках, а Чайльд плачет. Искренне, по-детски, как малыш доверяет эти слёзы матери. Как сердце своё показывает ей, чтобы нежные руки собрали его вновь. У Чайльда синие губы от холода, тело — стылая кровь. От него веет морозом и смертью. Кэйа хочет узнать: что ты делал на Драконьем Хребте? Но не спрашивает, чтобы не услышать в ответ: потому что пытался умереть. Чайльд ещё слишком юн, но в его глазах давно померкли звезды, ушли детские грёзы. Но любить без всяких предрассудков, ожиданий, любить безусловно — он сумел. И поплатился, бросая горсть земли на гроб. Кэйа помнит, каким счастливым был Чайльд, сверкая лазурными глазами — цвета чистого летнего неба — и широкой улыбкой, в уголках которых звенели колокольчики. Как он расцветал под тёплым взглядом карих глаз, млел в твёрдых руках. Кэйа помнит, что Чайльд восхищался им, следил за каждым движением, пугался дрогнущих чёрных ресниц. — Мне тошно. Мне пусто. Чайльд цепляется за него, задыхается. Слепнет, меркнет. Кэйа прижимается к его макушке губами, мягко баюкает, смотря на дождь. — Я не успел сказать ему так много. Не сказал ему, как сильно я его люблю. Кэйе кажется, что ему перекрывают кислород, сдавливают трахею, засовывают в глотку камень. Он знает, какого это — хоронить любовь. — Я больше никогда не услышу его голос, не почувствую его руки, — Чайльд не успокаивается, шмыгает носом, воет. У него в грудине зияющая дыра, не латанная. Кэйа не знает, как долго Чайльд брел из Ли Юэ в Мондштадт, как долго бродил по хребту и пытался закончить это все. Но он не хочет это знать. — Я больше не вижу смысла ни в чем. Его горячее дыхание обжигает шею Кэйи, у которого стынут щеки — дорожки слез обдувает осенний ветер. — Я так много не сказал ему. Кэйа, он так и не узнал, что я хотел познакомить его со своей семьей, показать ему свои земли. Как интересно получается, думает Кэйа, что и его любовь заснула раньше, чем он успел ей признаться в этом. Но разница в том, что он даже не ощутил поцелуи в ответ, жар тела и страсть глубоких ночей в объятиях того, кто пускал в нем зерна счастья. Чайльд же прочувствовал все, от того и горше расставаться с этим. Отпускать, прощаться. У него хрипнет голос, лающе кашляет, царапает внутренние ладони. Кэйа не отпускает, молчаливо говоря: я с тобой, звёздочка, я здесь, маленький мой, вот тут сижу, держу тебя, хороший мой. Не думай о смерти, не делай себе больно, солнце, маленькая вселенная, не думай ни о чем. Кэйа молчаливо говорит: я знаю, как тебе больно. Я знаю, что дышать больно. Я знаю, что думать об этом больно. Я знаю, что это больно. Но со временем, не скоро, в далеком будущем, станет легче, станет легче улыбаться, видеть сны, думать о жизни. Грызёт губы: прошу, не говори того, что может услышать небо и исполнить твои самые сильные мольбы. Прошу, не говори то, о чем ты пожалеешь, о чем плакать буду я. Любовь — она такая сильная. У кого-то её много, у кого-то её и вовсе нет. Кто-то влюбляется много и страдает, а кто-то однажды и навсегда. Кэйа любил просто потому, что любил. Его длинные алые волосы, светлую нежную кожу, уродливые рубцы на широкой спине, холод в самых горячих глазах. Он обжигался об это все, оставляя на пальцах пузыри, пытаясь сделать шаг к нему. Но каждый раз натыкался на стены и больно ударялся лбом. И любит он сейчас, после работы часами разглядывая портрет, на века запечатлевший редкую, настоящую улыбку, мелькнувшую на его вечно суровом лице. Как будто он не знал, что такое «улыбка». Но он знал, он умел быть счастливым, беззаботным и свободным. Это просто… обстоятельства. Чайльд любит всполохом огня, бурной метелью, росчерком грозовых молний, верой бездны, всем сердцем. Любит громко и ярко, под стать собственной внешности. Кэйа помнит, что чувствовал, когда видел те поцелуи. Как Чайльд оставлял на чужих губах свою юность, хоронил её на лепестках твёрдых губ, пронёсших на себе тысячи лет истории, войны, пепла. — Умоляю, уложи меня в землю, и я вернусь к звёздам, — Чайльд от беспомощности рычит, бьет пол, разбивая костяшки, продолжает задыхаться. Сделать вдох, чтобы вобрать в легкие воздух, он упрямо не пытается. Кэйа вспоминает, что Чайльд кутался в те объятия, смущенно улыбаясь и неловко оглядываясь, кутался в одеяло чувств и мечт. Ему было хорошо. — Он сказал: когда я перестану дышать, не горюй по мне. Заверни в одеяло и брось на земле. Кэйа всхлипывает. У него забивается нос, в желудке разливается река ада. — Он сказал: живи без сожалений, не делай меня центром мира, попытайся сохранить умение любить. Кэйа кусает губы, слизывает с них кровь, а Чайльд дрожит. — Я никогда не говорил ему прямо: я люблю тебя. Люблю так, что весь свет меркнет рядом с тобой. Что жизни мне не хватит описать то, как сильно я люблю тебя. Кэйа плачет вместе с ним, перед глазами — лицо того, к кому он пронесёт все свои чувства сквозь миры. Если понадобится, переродится, извернется так, чтобы встретить его вновь и сказать: эй, свет мой, я люблю тебя. Так сильно люблю тебя. — Он просил, чтобы я не переживал, чтобы отпустил его легко и без слез. Я не смог. Как только увидел этот гроб, я упал. Мои ноги меня не держали, мои руки не слушались меня. Чайльд не видит ничего перед глазами, кроме чёрного полотна, на котором улыбается его любовь. У Кэйи перед глазами картины давно минувших дней: виноградное поле, два мальчика-ровесника крадут сладость, вяжущую язык, прячутся за бочками и смеются. Цепляются мизинцами, обещая друг другу «навсегда», играют в доме и смешат отца. У того сеточка морщин вокруг глаз, глубокий бас и мозолистые руки — обнимает два сердца, целуя каждого в висок, дарит защиту и тепло. Это закономерность природы, когда она забирает то, что отдавала сполна. Кэйа понимает, что у него было достаточно времени, чтобы сжать руки в кулаки, раскрыть рот и сказать: я люблю тебя. Не знаю, что ты будешь с этим делать, но я люблю тебя. По крайней мере, он бы это сказал. Обозначил, открыл, поделился. У них с ним было достаточно времени, чтобы помириться, забыть об обидах, поговорить. Сесть за столом и начать: а знаешь, я устал бегать от проблемы, давай закончим это? смотри, в тот день… Но они не ненавидели друг друга. Они заботились, защищали, оберегали. Просто у кого-то обязательства, а у них обстоятельства. Так бывает, думает Кэйа, сжимая крепче Чайльда, воющего под усилившийся дождь. Так бывает, что что-то, где-то, когда-то, кто-то не успевает. Не может сделать. Не находит слов. У истории Чайльда уже был написан конец. Он знал, когда целовал его, что у них дни сочтены. Что они сидят на таймере. Что у них мало времени. И он честно пытался показать и рассказать ему так, как умеет. — Я хочу к нему, Кэйа, понимаешь? Я хочу к нему. Кэйа тихо отвечает: я знаю, солнце. Я знаю. Это похоже на шторм, когда корабль швыряет по воде из стороны в сторону, ломает его надвое и топит ко дну. Это никогда не будет легко. Такое никогда не забывается. Ночь длинной испещрённой ямами дорогой заканчивается в полпятого утра. Дождь прекращается, остатками капель скатываясь с крыши, бьется о землю. Хмурое серое небо светлеет, а на горизонте сверкает полоска рассвета. Он сладкий, как закатник. Розовый и нежный, дарующий тишину и спокойствие. В комнате Кэйи тихо уже второй час: Чайльд спит на полу, уложив растрёпанную голову на крепких бёдрах. Глаза его опухли, лоб горит. Сам Кэйа опирается спиной о тумбочку, смотрит на портрет и не знает, от чего так снова горько. Его уже давно нет, настолько, что забинтованное сердце смирилось и пожелало жить ради них. За них двоих сразу, потому что он бы не простил, позволь Кэйа себе слабость и кровавую резь на запястьях. Время на часах ползёт к шести, город свободы проснётся совсем скоро. Заголосят соловьи, замолотит ковка, засмеются дети, заработают взрослые. И буря этой ночи стихнет, подберется за день, а ночью снова хлынет. Кэйа трёт лицо, касаясь зудящих красных глаз — о них снова спросит Джинн, беспокойно склоняясь над ним и протягивая ромашковый чай. Лиза многозначительно сверкнет глазами, поджимая губы. Они поймут, что Кэйа снова похож на того, кем он пришёл к ним после похорон. Разбитым, пустым. И он знает, что те ничего не скажут про это, не пропуская в его кабинет других людей. А пока он перекладывает Чайльда в кровать, меняет грязную одежду на свою, чистую и домашнюю, подтыкает одеяло со всех сторон, целует в горячий лоб и уходит на кухню. Готовит в кружке жаропонижающее зелье, ищет травы от боли в горле и насморка. Поднимается к другу, заставляет того выпить кислую жидкость и треплет влажные волосы, пока Чайльд смотрит на него навсегда померкшим взглядом. Они больше никогда не заблестят. — Будешь кофе? — хрипло спрашивает Кэйа. Чайльд не уснёт, но и заставлять его двигаться он не хочет — предвестнику сейчас нужен постельный режим. — Я приготовлю яичницу. У него дрожит голос, и ему снова хочется плакать, когда в глазах Чайльда собираются слёзы. — Останься со мной, — просит он, и Кэйа ложится рядом, пряча их двоих под одеялом. Они обнимаются, разделяя между собой боль, тихо шмыгают носом, молчаливо глядя в потолок. Ветер сентября проникает через щель в окне, пахнет мокрой землей и новым днём. Чайльд судорожно вздыхает, чувствуя, как щиплет в уголках глаз — соль его слез обожгла кожу. Кэйа целует там, переплетая их пальцы. — Мне очень больно, — говорит Чайльд. — Прошло уже несколько дней, но мне не становится легче. — И не станет, — шепчет Кэйа, — это всегда больно. — Я не сказал ему, не успел. — Я уверен, что он знает обо всем, Чайльд. В его глазах всегда была взаимность к тебе. Чайльд шмыгает носом. Они лежат все утро, весь день. Где-то в обед в окошко стучится голубь Джинн, и Кэйа завязывает узелок на лапке птицы, отправляя подруге письмо. Я выйду через три дня. К. Ближе к вечеру Чайльд закрывается в ванной, а Кэйа сидит под дверью, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох, отскакивает и убегает на кухню, когда тот выходит. Они варят кофе, жарят яичницу и тосты. Сидят на подоконнике, смотря на улицу. Молчат. Есть, на самом деле, не хочется. Но Кэйа не позволяет ему уйти в спальню, пока Чайльд не сьедает тост. — Придётся, — начинает Кэйа, когда за окном уже глубокая ночь, а они снова лежат в обнимку. Ему тяжело говорить это, но он боится повторить ошибку, потому заканчивает: — смириться. Чайльд кивает. У него в глазах сухо, тяжело. Хочется спать. Хочется… хочется проснуться в тех самых объятиях, получить поцелуй в губы и услышать низкий хриплый голос: доброе утро, сегодня солнечно, сходим на отмель? Кэйа рассказывает, как справлялся с этой болью, удушьем, как терзал себя по ночам и задыхался в агонии. Как искал себя, собирал по осколкам, лоскуткам, крупицам. Как зарывался в работу и напивался до беспамятства. Как заходил в таверну и садился за самый дальний столик, вперив взгляд на бар, смотрел в никуда. Но он видел там высокую фигуру, крепкие руки и длинные пальцы. Мираж его былой жизни улыбался ярко. Чайльд на это всхлипывает, и снова ночь в слезах. Они даже не знают, откуда их так много. Но одно знают точно: в этом мире, полном боли, они остались друг у друга.