Сильнее слов

Дилюк Рагнвиндр не любит рассказывать о том, где был и что делал все эти четыре года. В рассказах и нет необходимости: вся его спина — раскрытая книга или карта, обо всем говорит без слов. Если только хочешь узнать и допущен. Джинн бесконечно благодарна за то, что допущена. Или просто настолько соскучилась, что снова и снова невесомо касается, гладит, будто боясь, что под следами старых ран все ещё скрыто слишком много боли. Дилюк не отстраняется, молча прикрывает глаза, а иногда даже тянется навстречу чутким пальцам. Возможно, освежающие касания ветра просто успокаивают бушующее внутри пламя, а возможно — тоже скучал. Иногда, в самые темные часы перед рассветом, он вдруг сам рассказывает о том или ином шраме, а Джинн, удостоенная такого доверия, внимательно слушает, глядя глаза в глаза и запоминая. Дилюк привез с собой шрамы, как иные привозят из путешествий диковинки. Этот — от арбалетного болта устроившего засаду похитителя сокровищ. Здесь его почти достал рог ледяного лавачурла. А вот этот — о славной встрече и поединке равных… Но один из них под пальцами выделяется резко, ощутимым рубцом. Джинн знает: такие остаются от самых страшных ран на грани жизни и смерти. О нем Дилюк не рассказывал никогда. Трогать его было боязно: вдруг именно этот жест разрушит все, снова выгонит его в ночь, дальше от Мондштадта, от долга, от нее, наконец?.. — Дотторе, — в переплетённых пальцах чувствуется невероятное напряжение, голос со сна хриплый и прерывистый… Или не со сна? Джинн не видит его лица, но не отпускает, прижимается сильнее прохладной кожей к его, сухой и горячей. Превращается в слух. — Самый большой оставил Дотторе. Знаешь, я благодарен. Те, что до него — мелочи, болели и проходили. Этот болит до сих пор, но иначе не привел бы меня домой. Джинн зажмуривается, смаргивает влагу. А затем, обняв Дилюка со спины, невесомо прикасается к шраму губами.