Второй шанс

      Сенджу Итама был довольно странным ребёнком. Даже по меркам шиноби. Всегда настороженный, всегда как будто бы ждущий подвоха — не самое плохое качество для члена великого клана в условиях непрекращающейся междоусобицы, но… не в три года же! В таком возрасте дети обычно ещё цепляются за родителей и воспринимают кунаи лишь игрушками, а не серьёзным оружием. Итама же глядел на всех неприятно-оценивающе и сжимал рукоять так, будто на полном серьёзе готовился бить, если что-то покажется ему подозрительным.              Буцуме даже как-то посоветовали не быть столь строгим к своим детям: мол, если каждый следующий сын будет становиться всё суровее и серьёзнее, страшно представить, что выйдет из самого младшего.              Ах, если бы! Если бы это зависело только от воспитания. Сенджу Буцума был одинаково суров со всеми сыновьями, однако его самый старший, Хаширама, по каким-то странным причинам рос простодушным мечтателем, готовым чуть ли не притащить чужака в клановое укрытие, если тот не атакует сразу. На контрасте с ним готовность маленького Итамы добить даже соклановца, оказавшегося серьёзно раненным во время погони, особенно выделялась. Но вот её причины оставались загадкой даже для Буцумы.              Холодная, больше присущая опытному ветерану расчётливость его третьего сына давала сбой только с Хаширамой. Для старшего брата Итама будто бы делал исключение из каких-то собственных правил. С одной стороны, беззастенчиво честил того идиотом, проходился по его беспечности так, что взрослые краснели, — и в то же время ревниво цеплялся за каждую толику внимания, готовый воевать за него с кем угодно и влезать в любые проблемы.              Тобираму — на диво спокойного и рационального для ребёнка, — Итама по большей части терпел, потому как их мнения однозначно сходились только в одном: он тоже считал, что Хаширама где-нибудь обязательно убьётся, если за ним не приглядывать.              Шли годы, и когда Итама стал старше, его недетская расчётливость перестала так бросаться в глаза. И всё же… Он тренировался — остервенело, чуть ли не ночуя на полигоне, — но при этом не доводил себя до истощения. Не забывал делать скидку на свой невысокий рост и пока ещё не внушающую силу, прогрессировал стремительными темпами. Не устраивал проблемы на ровном месте и не сбегал бродить по лесу, как негодник Хаширама. Впору было бы счесть его маленьким гением, талантом, превосходящим среднего шиноби…              Но такая расчётливость больше подходила крепко битому жизнью ветерану, а не подростку, которому всё даётся легче, чем сверстникам. Как Буцума ни старался, он не мог отделаться от мысли, что с его третьим сыном что-то не так. Слишком уж запомнился ему взгляд Итамы, когда хоронили Кавараму. Это был не бурлящий гневом и болью взгляд Хаширамы. Не полный горького принятия — Тобирамы.              Сначала казалось, он вот-вот расплачется, как не подобает шиноби, но после замечания Буцумы Итама вдруг глянул на него так… Это был мрачный, холодный взгляд человека, чьи расчёты и ожидания подтвердились. Который окончательно решил, что Буцума ему — лишь вынужденный союзник, но не тот, кому на поле боя стоит доверять спину.              Будь Итама немного менее враждебным к чужакам — Буцума был бы вынужден поставить сыну клеймо потенциального предателя. Но представить, что его младший сын, который даже с Тобирамой-то сошёлся с большим трудом, внезапно поладит с кем-то за пределами клана, было слишком сложно.              Поэтому Буцума молчал. Следил, уважал сына как будущего сильного бойца и — не любил. Сложно было бы любить того, кто смотрит на тебя так, будто уже года в три решил, как именно воткнет тебе кунай в печёнку, если вдруг что.              В общем, тяжёлым человеком был Сенджу Итама. Странным. Неуживчивым.              Но он рос хорошим бойцом и сильным шиноби, а иного от него, в сущности, Буцуме и не требовалось.

***

      Итама зло закусил губу, только благодаря сотням и сотням часов тренировок не давая дыханию окончательно сбиться. Погоню, больше похожую на состязание в скорости и выносливости, он безнадёжно проигрывал.              Не то чтобы он собирался сдаваться, вот уж нет. Даже если совершенно ясно, что ему не уйти, он собирался сражаться до последнего. И утащить с собой хотя бы одного из этих самонадеянных красноглазых идиотов, считающих загнанного Сенджу легкой добычей.              Но Итама уже давно понял, что этот мир до нелепого жесток и беспощаден. Раньше, чем Хаширама — если тот вообще способен был это понять. Это понимание вошло в его неокрепшее детское сердце куда глубже, чем у Тобирамы. Сильный использует слабого, чтобы выжить. Как отец без раздумий использовал бы для этого любого из своих сыновей. Или собственный клан. Не было ничего удивительного в том, что мир оказался объят непрекращающейся враждой, снова и снова порождающей реки крови.              Сенджу Итама ненавидел это. Не то чтобы время подходило для размышлений о смысле жизни — но погоня не оставляла ему выбора. Все возможные варианты он уже прокрутил в голове не по разу и по разным причинам вынужден был отринуть. Оставалось только бежать, превозмогая горящие от напряжения лёгкие да проклиная грёбаный доспех, изрядно стесняющий движения.              Доспех этот он не любил, сколько себя помнил. Тяжёлый, неудобный, заставляющий выбиваться из сил в два раза быстрее и чувствовать себя неуклюжей черепахой… и как минимум трижды спасавший Итаме жизнь. Потому что он не был Учихой, которым додзюцу позволяло видеть любой удар до того, как тот будет нанесён. Потому что он ещё не был взрослым сильным бойцом, способным длинным мечом и дзюцу держать противника на расстоянии.              Потому и избавляться от доспеха сейчас не было смысла. Слишком слабым будет выигрыш с учётом того, насколько уже вымотан Итама. Учихи видели в темноте как кошки, и запутать следы, оторваться не выйдет: биджев шаринган превращал погоню по ночному лесу в лёгкую прогулку. Они легко его догонят. Пятеро взрослых, закалённых в боях. Против одного мальчишки. Будь этот мир снисходителен хотя бы к детям, сводя их только с одним противником, Итама мог бы справиться. Или оторваться, окажись противников двое. Троих у него были шансы перехитрить. Но пятеро… Пятеро сводили на нет даже возможность хотя бы одного из них убить прежде, чем остальные подоспеют на выручку. И вот тут доспех, сводящий на нет присущую детям гибкость, мог хотя бы выиграть время.              Его противники играли с ним, как кошки с мышкой, явно наслаждаясь своим превосходством, в то время как мышцы Итамы уже дрожали от перенапряжения.              Должен же быть хоть какой-то выход! Хоть что-то… Что он может сделать прямо сейчас? К биджу гордость Сенджу, к биджу все высокопарные слова пафосных идиотов: он отказывался умирать просто так!              Силой ему не выиграть. Не сейчас, не против взрослого опытного шиноби вообще. Точность… не в таком состоянии. Будь он не так вымотан, можно было бы поставить на единственный удар от слишком быстрой и юркой цели — но сейчас усталость свяжет его движения, сделает их смазанными. Дзюцу? Он освоил Фуутон. Это не то, чего могут ожидать от почти ещё ребёнка… но клятый шаринган, скорее всего, позволит Учихам увернуться. Удивить он их сможет, а вот серьёзно ранить — вряд ли.              Из оружия у него была лишь обычная катана. Тайдзюцу? Даже не смешно. Это Сенджу Буцума может ударом кулака крошить скалы безо всяких техник. Он же пока слабосильный подросток. Его удар даже манекен не пробьёт, что уж говорить о полноценном шиноби. Призыв? Нет у него заключённого контракта, а если бы и был — умнее было бы самому уйти Обратным Призывом, оставляя погоню с носом, чем ввязываться в такой бой с не самым сильным зверем. Действительно сильного он пока не призовёт. Просто чакры не хватит.              Если только… Итама закусил губу. Только отчаянные идиоты вопреки всем наставлениям старших могли попытаться использовать Кучиёсе но дзюцу без заключённого контракта. Будь то Обратный Призыв или прямой: чакрозвери не любили незваных гостей. До того, что шансов умереть было куда больше, чем договориться. Обратный Призыв — это билет в один конец.              А прямой… Чаще всего техника просто срывалась: без якоря в виде заключённого контракта Призыву было просто не за что зацепиться. Но были и случаи, когда что-то — кого-то — вытащить удавалось.              И тогда всё заканчивалось гораздо хуже.              В том числе потому, что на не связанный Призыв почему-то не действовало ограничение по объёмам чакры. И даже откровенно средненький шиноби мог призвать такую лютую хрень, что потом глава клана с половиной старейшин с трудом её забарывали.              Сенджу Итама зло усмехнулся. Не это ли то, что ему сейчас нужно?              Загнанный в угол зверь становится в десять раз опаснее, будь то даже маленький глупый заяц. А он далеко не пушистая зверюшка. Он Сенджу Итама, сын главы клана Сенджу. Брат Сенджу Хаширамы, который в скором времени станет сильнейшим бойцом лесного клана.              Учиха считают, что он практически загнан в угол и вот-вот утратит готовность сражаться? Он докажет, что они ошибаются!              Выскочить из-под сени деревьев на залитую лунным светом поляну. Застыть на пару секунд очевидной мишенью: нужно сконцентрироваться, иначе ничего не получится. Техника сорвётся, он потеряет время…              Тигр, змея, дракон, собака — не прокусывая палец, потому что без контракта никакая кровь не сможет выступить крючком. Не пробьёт пространство, выдёргивая нечто, имеющее с ним сродство… Итама длинно выдохнул, собирая чакру на кончиках пальцев, буквально вталкивая её в дрожащую, готовую схлопнуться технику.              Чакра. Ярость. Упрямое нежелание сдаваться. Готовность хоть собственные жилы выдрать ради победы. Сотни и тысячи часов тренировок, благодаря которым он смог выплеснуть энергию так резко, что очаг чакры фантомно заныл — будто вместе с ней Итама вложил в технику какой-то кусочек себя.              Секунда, вторая… совсем близкий шорох почти настигнувшей погони едва не заставил Итаму метнуться прочь, срывая замершую в хрупком равновесии технику. Но тут земля под ногами налилась яростным лиловым сиянием, что медленно, словно нехотя вспучилось вверх, всё также неохотно становясь похожим на дымку обычного Призыва…              — Кучиёсе но дзюцу!              Хлопнувшие с привычным «пуф» белые облака Призыва вспорола вспышка стали, заставившая воинов клана Учиха отпрыгнуть почти на бросок куная.              Сенджу Итама не двинулся с места. Смысл? Если у него получилось, бежать бесполезно. Если нет… он хотя бы попытался.              Учихи коротко переглянулись. Правый чуть переступил, напрягая мышцы в явной готовности к прыжку. Левый начал складывать печати. Средний небрежно, почти не целясь, метнул в сторону ещё не развеявшегося дыма кунай.              Неразличимо-быстрая тень метнулась за их спинами, заставляя Учих — опытных, готовых к бою! — почти беззвучно опасть наземь. Что, не ожидали такого от почти загнанного Сенджу?              Губы растянуло кривой торжествующей улыбкой. Пусть ему тоже не уйти, пусть призванное создание убьёт его следующим — он справился: выиграл эту погоню и умрёт на своих условиях.              Смерть из порывов ветра и белых бликов метнулась к нему и — почему-то вдруг замерла в паре шагов. Окутавшая её дымка наконец-то начала таять, позволяя разглядеть льдисто-серые, цепкие… совершенно человеческие глаза.              Итама моргнул. Человек? Да ну, бред какой-то. Никто и никогда не призывал с помощью Кучиёсе людей. Да и какой человек сможет настолько играючи уложить пятёрку готовых к бою Учих? И даже не заляпать при этом белоснежные, чудовищно заметные в ночном лесу одежды странного покроя.              Нет, это точно был не человек. Ну, или, как минимум, не простой человек: люди не бывают такими быстрыми. И такими… такими красивыми?              Кожа, обласканная лунным светом, казалось, мерцала собственным сиянием. Из высокого хвоста цвета разлитых чернил не выбивалось ни волоска. Напряжённая складка на лбу не портила совершенной соразмерности черт лица, а родинка под левым глазом придавала толику нежности, даже несмотря на сурово сведённые брови.              Что вообще за создания могут выглядеть так? Боги? Если таковые и существуют, их точно не призвать с помощью Кучиёсе но дзюцу.              Не-божество, выступив из покрова облаков, почему-то не спешило атаковать. Напротив, меч опустился к земле, а чужой взгляд накрыл почти ощутимой тяжестью. Итама назло этому взгляду вскинул подбородок: вот ещё перед всякими не-божествами он спину не гнул!              Чётко очерченные губы не-божества разомкнулись в едва слышном выдохе:              — Шэнь Цзю?..       

***

      Однажды жизнь Лю Цингэ сделала крутой поворот. Однажды человек, которого он считал чуть ли не врагом, спас ему жизнь.              Однажды выяснилось, что это был не Шэнь Цзю.              Шэнь Юань… временами он был каким-то совершенно неземным. Способным прощать другим ужасные вещи. Готовым пожертвовать своей жизнью, чтобы потом непременно возродиться, точно феникс — с первыми лучами солнца. Он улыбался мягко, уголками губ, и от этой улыбки сердце сладко ёкало в груди. Искренне заботился о своих учениках и Цанцюн в целом — но порой становился таким далёким и отстранённым, что, казалось, мог бы растаять в дымке утреннего тумана над двенадцатью пиками, как дивное видение.              В чём-то Шэнь Юань был даже более скрытным, чем Шэнь Цзю. Но о действительно важных вещах старался говорить честно: слишком дорого ему обошлось молчание с Ло Бинхэ. Слишком хорошо он усвоил этот урок.              Поэтому Лю Цингэ верил, что нынешний глава пика Цинцзин о многом не мог говорить прямо. Пришлось внимательно смотреть и слушать, ловить намёки и складывать полную картину самостоятельно. Пришлось… признать, что Шэнь Цзю ушёл, а его боевые собратья этого даже не заметили.              Лю Цингэ не винил в этом А-Юаня, хотя тот, кажется, и ожидал подобного. Но Шэнь Юань никогда не выбирал этого и не мог повлиять на опутавший его божественный механизм.              Сам же глава вершины Байчжань… Он судил слишком резко и идеалистично, ни разу не усомнившись в собственной правоте — и даже не понял, что так остро реагировать на каждое действие Шэнь Цзю его заставляло вовсе не воспалённое самолюбие. Не понимал до тех пор, пока Шэнь Юань не отогрел его собственную душу, позволяя наконец увидеть дальше привычного образа.              Лю Цингэ полюбил именно его, временами такого неловкого, временами — эфирного, будто случайно заблудившееся меж облаков божество. И всё же Шэнь Цзю оставался занозой в его сердце. Слишком многое между ними запуталось, чтобы Лю Цингэ смог просто отпустить прошлое.              Заклинатели после смерти редко обращались нечистью, да. Но даже А-Юань не знал, что точно случилось с Шэнь Цзю и к чему это может привести. Поэтому Лю Цингэ искал. Собирал легендарные сокровища, проводил ритуалы, призывающие дух, выслушивал очередное бессвязное бормотание главы Аньдина только потому, что Шэнь Юань страстно его уверял, будто тот может знать куда больше прочих. Увы…              За дни и недели упорных попыток они не нашли и следа Шэнь Цзю. И вот это-то и тревожило. Вроде бы и хорошо: неупокоенным духом Шэнь Цзю не остался — значит, ничто не тяготило его настолько сильно, чтобы привязать к тварному миру. Но что, если это не так?..              Хотелось верить, что бывший глава Цинцзина просто успел уйти по колесу перерождений так далеко, что и не дозваться ритуалами. Потому что если душа Шэнь Цзю разбилась на осколки, навсегда исчезая из этого мира, это было бы… слишком…              И Лю Цингэ упрямо продолжал его звать. А как-то раз, глядя на его попытки, А-Юань обмолвился, что Шэнь Цзю мог «исчезнуть из мира» иначе: так, как это было с ним самим. И, казалось, эти слова должны были облегчить тяжесть на сердце, только… Лю Цингэ однажды всё-таки почувствовал. Ощутил что-то краем сознания во время очередного призыва и потянулся следом — в холодную пустоту. Едва заметная нить связи истончалась тем сильнее, чем дальше уходило сознание Лю Цингэ, пока в один момент и вовсе не оборвалась. Потерял!              Оставалось лишь досадливо цыкнуть и — продолжать поиски. Там, где не сработает сотня способов, он отыщет сто первый.              Но после того случая шли недели, месяцы. То странное чувство всё больше начинало казаться плодом его уставшего от бесплодных попыток и на миг помрачившегося разума. Возможно, ему и правда пора отпустить прошлое и позволить своему боевому собрату покоиться с миром?              Закатное солнце заливало озеро среди бамбука золотисто-оранжевыми лучами. Тонкие пальцы Шэнь Цинцю плыли над инструментом, нашёптывающим нежную песнь успокоения для Лю Цингэ. Казалось, в это спокойствие можно было закутаться, точно в одеяло. Потому и на вспухшее под ногами лиловое облако Лю Цингэ среагировал не сразу: слишком лишним, слишком неправильным оно было посреди мирного вечера. Настолько, что глава Байчжаня промедлил долю секунды, пытаясь понять, что вообще происходит — и не успел. Увидел только, как Шэнь Цинцю дёрнулся к нему с выражением ужаса на лице — а потом это облако захватило его чуть ли не со сладострастным чавканьем. И затем осталась только безбрежная темнота без звуков и ориентиров.              Она давила со всех сторон, будто пытаясь прожевать нечаянную жертву. Или же не случайную? Как ни странно, именно в этом колючем недопространстве Лю Цингэ снова услышал тот самый зов, который так отчаянно искал. Совсем тихий, слабый. Потянувший его вперёд, как пальчики совсем юной А-Янь: гэ, ну идём же! Идём-идём, мне нужно!..              Ты нужен здесь. Твоя сила нужна. Приди!              И Лю Цингэ, перехватив рукоять Чэнлуаня покрепче, последовал за этим зовом сквозь невидимые тиски хищной темноты. В груди щемило, но он продолжал идти, улавливая в этом зове что-то до боли знакомое.              Хищная тьма межпространства закончилась внезапно, выплёвывая Бога войны в облако всё того же бело-лилового дыма.              Чувство опасности лениво шевельнулось в груди: кто-то собирался атаковать его, но не был при этом ни нечистью, ни по-настоящему сильным противником. Рядом свистнул нож странной формы, брошенный, похоже, наугад и навскидку.              Лю Цингэ порывом ветра скользнул в сторону слабо мерцающих очагов ци, увлекая за собой окружающие его клубы странного дыма. Послал поток обостряющей зрение ци к глазам.              Люди. Не демоны и не одержимые, не нечисть, значит — вырубить! Хватит и плоской стороны Чэнлуаня вкупе с лёгким выплеском ци: этот приём все ученики пика Байчжань испытывали на своей шкуре неоднократно.              Один в стороне. Его ци… отличается. Слабая, почти отсутствующая — и в то же время словно накрывшая своим эхом всю поляну. Следы мощной техники? И в самом центре энергетической воронки стоял… ребёнок?              Лю Цингэ застыл на месте. Неужели его звал… он?              Мальчишка с тонкими ещё запястьями, не набравшими толком силу. С мышцами, явно знающими, что такое боевые тренировки. И, судя по глазам, понимающий, что Богу войны он не противник — и всё равно смотрящий так, будто делает одолжение одним своим присутствием здесь.              Взгляд словно прикипел к губам, искривлённым в до боли знакомой ухмылке. К дерзко вскинутому подбородку и вызывающему взгляду — тому, который в юности казался старшему ученику вершины Байчжань всего лишь высокомерием и потому неимоверно бесил.              Сердце Лю Цингэ пропустило удар. Чэнлуань дрогнул, опускаясь из боевой позиции, вдруг онемевшие ноги с трудом сделали шаг.              — Шэнь Цзю?.. — прошептал он, боясь поверить. Или — ошибиться.              Лицо было совсем другим: более широкие скулы, не тот разрез глаз, по-детски пухлые щёки. Сколько ему лет — десять? Одиннадцать?              К Байчжаню, случалось, приходили совсем юные ученики. Но даже там никому в голову бы не пришло натянуть на такого малолетку кое-как подогнанный доспех и бросить в бой.              Но знакомая усмешка. Но взгляд. Но те же самые мимические морщины в углах рта — как будто Шэнь Цинцю сейчас скривится в отвращении. Бывший глава Цинцзина терпеть не мог принимать чужую помощь. Даже если она была ему действительно нужна.              Даже когда он имел на эту помощь полное право.              Но сейчас он смотрел на Лю Цингэ настороженно — и без проблеска узнавания. Словно пытался оценить неизвестную угрозу.              — Сенджу Итама, — наконец сказал он.              Так не представляются, когда надеются разойтись миром. Так говорят своё имя противнику, надеясь на последнее уважение от него.              Будто мальчишка в самом деле ожидал, что Лю Цингэ станет драться с ним насмерть. Что преодолеет наконец странную заминку, направляя оружие в горло и заканчивая то, что начали… видимо, те самые недозаклинатели с круглым веером на рубахах. Даже оружие перехватил — пусть не в угрозе немедленной атаки, но определённо обозначая свою готовность драться до последнего.              Лю Цингэ медленно, чтобы не спровоцировать, убрал Чэнлуань в ножны.              — Не ранен? — спросил он, окидывая внимательным взглядом щуплую фигуру в нелепом доспехе.              — Тебе какое дело? — тут же ощетинился ребёнок, попытался отступить и — дёрнулся, уперевшись спиной в камень.              Забыл, что он там есть, слишком сосредоточившись на Лю Цингэ?              Заклинателю, отнюдь не привыкшему явно демонстрировать эмоции, хотелось не то смеяться, не то плакать. Зато сомнения в том, что это Шэнь Цзю, окончательно отпали. Сейчас он как никогда походил на вздыбившегося изо всех сил ужеворобья, готового драться или бежать, если отпустят.              Но Лю Цингэ не хотел драться и тем более — отпускать Шэнь Цзю сейчас, когда только-только его нашёл.              Заклинатель выдохнул. Медленно, размеренно. Так же медленно, позволяя разглядеть каждое движение, присел на корточки.              — Лю Цингэ, — представился тихим успокаивающим тоном. — Твой боевой брат.              — У меня всего два брата, — нахмурился Шэнь Цзю. — И ты точно к ним не относишься.              — Относился. В прошлой жизни. И уз не рвал. Ты, как я погляжу, тоже, — пожал плечами Лю Цингэ и повторил, кивнув головой в сторону: — Эти ублюдки сделали тебе больно?              В его мягкий, почти ласковый баритон проскользнула сталь. Кто-то желал Шэнь Цзю смерти в столь юном и нежном возрасте. Кто-то загнал его в угол настолько, что он готов был кричать о помощи. Одной мысли об этом хватило, чтобы ци гневно заклокотала в жилах, а Чэнлуань тонко зазвенел, готовый оборвать жизни распластавшихся на земле вшивых собак.              И в этот момент Шэнь Цзю смазано дёрнулся, будто сдерживая инстинктивный порыв отпрянуть.              — Н-нет, — только и выдавил он в ответ, не спеша опускать собственное оружие.              Лю Цингэ снова вздохнул. Он никогда не ладил с детьми и ещё хуже — с Шэнь Цзю. И хотя годы с А-Юанем позволили ему научиться лучше обращаться со словами, но разве могут только слова убедить Шэнь Цзю в его добрых намерениях? Или хотя бы в отсутствии угрозы.              Мальчишка — Итама? — выглядел так, словно готов испариться отсюда, как дым, стоит Лю Цингэ только моргнуть. Похоже, от попытки побега до сих пор его удерживала лишь крайняя измотанность: темнота не могла скрыть чуть сиплого дыхания и подрагивающих от перенапряжения мышц.              — Я не причиню тебе вреда, — Лю Цингэ спокойно выдержал настороженный взгляд. И так же медленно, как прежде, протянул руку, позволяя мальчишке сначала скользнуть по ней недоверчивым взглядом. — Позволишь?              Шэнь Цзю с непониманием уставился на него, после чего коротко, отрывисто, будто шагая в пасть тигру, протянул собственную ладонь.              Доверился, пусть и в такой малости.              Радостное тепло разлилось в груди Лю Цингэ. Он коснулся пальцами тонкого запястья, и поток ци мягко, почти ласково скользнул по духовным каналам мальчика. Они были странными, более крепкими, чем мог бы иметь заклинатель такого же возраста. Иначе расположенными: вместо трёх дяньтяней каналы тянулись к единому центру, чем-то напоминающему искажённое золотое ядро.              Но золотое ядро — в таком возрасте?!              — Это очаг чакры, — сварливо сообщил Шэнь Цзю. — Можно подумать, ты впервые его видишь.              Лю Цингэ неопределённо пожал плечами.              — Мои духовные практики имеют другую основу.              Ци легко скользнула по широким и крепким духовным каналам, ища повреждения. К счастью, их действительно не оказалось: мальчишка отделался перенапряжением и парой ушибов, которые даже лечить не пришлось: на удивление, тело Шэнь Цзю буквально втянуло в себя ци, стоило той оказаться в месте травм.              Чем бы ни была эта «чакра», она определённо отлично взаимодействовала с ци.              Шэнь Цзю смотрел на него широко распахнутыми глазами — и этот его взгляд был уже незнаком. Открытый. Любопытный. Удивлённый? К счастью, не тем, что Лю Цингэ вообще залечил его ушибы, — скорее тем, как он это сделал.              А ещё в этой жизни глаза у Шэнь Цзю были карие, — с теплотой отметил Лю Цингэ.              Чуть слышный шорох сбоку заставил напрячься — заклинатель тут же взмыл на ноги, рефлекторно задвигая мальчишку за спину, когда воздух прорезало чёрной даже в ночи дырой.              Из разрыва пространства грациозно выступил крайне встревоженный и злой глава Цинцзина.              А-Юань! Нашёл его так быстро! В одной руке он угрожающе сжимал веер, а в другой — Синьмо… Тц, когда Ло Бинхэ уже уничтожит свой проклятый меч?!              — Цингэ! — отвлекая его от тёмных мыслей, Шэнь Юань в один прыжок оказался рядом. Тонкие пальцы легли на запястье Лю Цингэ, проверяя поток ци. — Ты не пострадал? Что случилось?              Вместо ответа Бог войны отступил на шаг в сторону, позволяя рассмотреть окрысившегося на чужака ребёнка.              Шэнь Цинцю озадаченно приподнял бровь.              — Шэнь Цзю, — коротко сообщил Лю Цингэ.              — Что?!              — Сенджу Итама, — зашипел мальчишка, словно у него отняли любимую игрушку. — И я мог бы ударить тебя в спину, чужак.              — Попробуй, — приподнял уголок губ Лю Цингэ.              Шэнь Юань прищурился, переводя взгляд с одного на другого. Раскрыл веер, пряча за ним нижнюю часть лица.              — Похож, — согласился он неопределённо. — Как-то так я его себе и представлял.              И то верно. В отличие от Бога войны, он не знал Шэнь Цзю. Не учился с ним, не сражался вместе или против него… у него не было той странной связи, послужившей путеводной нитью для Лю Цингэ.              — Эти, — кончик Чэнлуаня метнулся в сторону, — пытались навредить. Я их не тронул… пока что.              Шэнь Цинцю окинул бессознательные тела цепким взглядом, после чего удивлённо вскинул бровь, разглядев эмблему. Повернулся к Шэнь Цзю.              — Говоришь, Сенджу Итама? — выделил он странную фамилию особой интонацией. — А это, значит, Учиха?              Лю Цингэ недоуменно нахмурился, продолжая сжимать рукоять Чэнлуаня.              — Как интересно… — Шэнь Юань в задумчивости коснулся веером подбородка.              — Отойди от него!              Из-под крон леса метнулись смазанные фигуры. Звякнул ещё один метательный нож, небрежно отброшенный в сторону Чэнлуанем. Прокатилась по земле волна знакомой ци, готовая обратить безобидную траву острейшими лезвиями.              — Итама! — отчаянно выкрикнул самый низкорослый из новоприбывших.              Они тоже почти не фонили ци, как и прошлые противники. Но всё же… Уже готовый было обрушиться на врага в сокрушительной атаке, Лю Цингэ удивлённо взглянул на свою враз потяжелевшую руку.              — Не смей! — взбешённой коброкошкой зашипел Шэнь Цзю, мгновенно забыв о страхе и повисая на руке Бога войны всем телом. — Только попробуй тронуть моего брата! Хаширама, не суйся, он слишком силён для тебя!              Тот коротко скользнул взглядом в сторону лежащих без сознания тел. Сжал оружие крепче.              — Хашира-а-ама? — Шэнь Цинцю протянул чужое имя, почему-то весело щурясь поверх веера. — А это, полагаю, Сенджу Тобирама, не так ли?              — Кто вы? — упрямо закусил губу подросток с растрёпанными каштановыми волосами лишь немного старше Итамы. — Что вам нужно от моих братьев?              Он явно сдерживался только из-за нежелания рисковать младшим братом.              — Что нужно мне? — весело переспросил Шэнь Юань. — Чтобы они жили долго и счастливо, разумеется, — и захлопнул веер с широкой улыбкой.              Той самой солнечно-яркой и заразительной улыбкой, которая неизменно согревала сердце Лю Цингэ. Которая сейчас заставила воинственного мальчишку озадаченно моргнуть.              — Что?              — Ваш брат сейчас в порядке, — мягко, будто собственным ученикам сказал Шэнь Юань, — потому что Цингэ успел вовремя.              Но дети, выросшие на войне, отнюдь не спешили доверять словам.              — С чего бы вам помогать?              — Это правда, — вдруг вмешался Шэнь Цзю, — я использовал Кучиёсе но дзюцу…              — Призыв? Но у тебя ведь нет контракта!              — Я использовал Кучиёсе без привязки.              — Что?! — лицо его самого старшего брата забавно перекосилось и дёрнулась бровь. — Итама, ты же знаешь, что…              — А что мне оставалось? — огрызнулся тот. — Послать сигнал, чтобы и вы оказались в опасности?              Хаширама тяжело вздохнул и потёр точку между бровей.              — Он сказал, что в прошлой жизни я был его братом, — Шэнь Цзю наконец отцепился от руки Лю Цингэ и осторожно шагнул в сторону.              Будто проверял, позволят ли.              — Старшим, — спокойно подтвердил Шэнь Юань, встречая тяжёлый взгляд Хаширамы. — Что касается меня… я в долгу перед тобой. Можно сказать, я должен тебе жизнь.              — Вот как, — Сенджу Итама сделал ещё несколько крохотных шагов вправо. — Я этого не помню, так что забудь.              Ему явно хотелось отмахаться от подозрительных долгов прежде, чем выяснится какой-нибудь подвох.              Шэнь Юань тихо хмыкнул.              — Вряд ли ты считаешь спасение своих братьев долгом.              — Тогда я просто освобождаю тебя от него, — напряжённо огрызнулся мальчишка, замирая примерно посередине между заклинателями и отрядом подмоги.              Глава Цинцзина мягко покачал головой.              — Ты оставил мне жизнь главы пика. Взрослого. Имеющего золотое ядро, учеников и сложившуюся репутацию. Это несколько отличается от того, чтобы бросить ребёнка посреди бесконечной войны всех со всеми, только отбив его разок от случайного отряда.              — Да неужели? — сердито прошипел Итама, сверкая глазами как маленький молниеносный линь. — И что ты собираешься сделать, забрать меня на свои пики?              — Если ты этого захочешь, — спокойно ответил Шэнь Юань.              — Нет! — парень постарше — Хаширама — всё-таки бросился вперёд. Сгрёб младшего брата в объятия, стиснул, гневно сверкая глазами.              Разжал руки спустя пару вдохов, запихивая Итаму себе за спину и свёл ладони в непривычной, но явно отработанной позиции — атакующая печать? Мальчишка раздражённо фыркнул и сдвинулся вбок, снова возвращаясь на передний край… пожалуй, всё-таки переговоров.              — Мы можем увести вас всех, — так же спокойно продолжил глава Цинцзина.              Лю Цингэ выдохнул чуть резче — так, что это слышно — вопросительно нахмурился. Шэнь Юань скосил глаза в его сторону, развернул веер.              — Это другой мир, Цинцю. Мы можем забрать Шэнь Цзю, но остальных… Мы не знаем последствий.              Лю Цингэ даже не был уверен в том, смогут ли эти дети пережить путешествие — особенно после тех трудностей, с которыми пришлось столкнуться ему самому.              Шэнь Юань закатил глаза.              — С учётом всего, что Самолёт уже напихал в свой несчастный мир — всего один клан шиноби явно ни на что не повлияет, — проворчал он. — И если Итама не захочет расставаться со своей семьёй, я последний, кто его за это осудит. Здесь война, Цингэ. Постоянная резня всех против всех. И она будет продолжаться… — Шэнь Юань скользнул взглядом по Сенджу Хашираме. — Ещё лет десять минимум. Пока один идеалист, верящий, что мир действительно возможен, не вырастет и не станет достаточно сильным, чтобы его наконец услышали.              Хаширама прерывисто выдохнул, глядя на главу Цинцзина широко распахнутыми глазами.              Такими же карими, как у его младшего брата.              Лю Цингэ был не против забрать их с собой… даже если не совсем понял, что его возлюбленный имел в виду под «Самолётом» и всей этой речью. Однако на детей она, кажется, произвела впечатление. Так что он просто скрестил руки на груди и встал за плечо Шэнь Юаня, позволив говорить за них двоих.              — Вам больше не придётся опасаться за свою жизнь, за жизни ваших близких. Мы можем дать вам всем безопасное место для жизни и возможность учиться заклинать.              — Что… но как… Откуда вообще? — всё никак не мог поверить Сенджу Хаширама.              И выглядел он так, как будто его представления о мире медленно, но верно начинали трещать по швам.              Шэнь Юань чуть грустно улыбнулся ему из-за веера.              — Твой друг в конце концов поверит тебе. Но его братья будут уже мертвы… и это не то, что тебе удастся исправить.              Хаширама задохнулся, словно от пропущенного удара по рёбрам. Другой — Тобирама? — дёрнул его назад, явно привычно выступая единым фронтом с Итамой.              — Что. Вам. Нужно. От нас, — нахмурился он почти так же сурово, как Лю Цингэ.              — Чтобы вы жили долго и счастливо, — повторил Шэнь Юань. — Желательно не посреди бесконечной резни.              Сенджу переглянулись. Хаширама тяжело вздохнул, а Итама снова вызывающе вскинул подбородок.              — Что, если мы не хотим уходить?              Уголки губ Лю Цингэ невольно приподнялись, а глава Цинцзина весело хмыкнул. Хоть здесь у Шэнь Цзю сложились хорошие отношения со своей семьёй.              Лю Цингэ не хотел и не собирался это разрушать. И если его сила действительно так велика для этого мира, то он вполне мог бы позаботиться о том, чтобы Шэнь Цзю здесь ни в чём не нуждался.              — Мы позаботимся о том, чтобы война вокруг тебя прекратилась, — заверил Лю Цингэ.              — Что, пойдёте и вырежете всех Учиха? — агрессивно скрестил руки на груди Тобирама.              Улыбка Шэнь Юаня стала откровенно шаловливой.              — Ну что ты. Если просто убрать Учих, на их земли и место тут же найдутся новые желающие.              Слишком серьёзный для своих лет подросток вскинул бровь, всем своим видом выражая скепсис и недоверие.              — Мы просто убедим их, что союз с вами — лучший вариант, — Шэнь Цинцю, глянув на кивнувшего Лю Цингэ, уже откровенно ухмылялся.              — Что?! — многоголосый вопль взлетел над лесом, явно слышимый по ночному времени издалека.              Светловолосый Тобирама негодует, Шэнь Цзю — Итама, его сейчас зовут Итама — просто ошарашен, Хаширама… Хаширама смотрит на Шэнь Юаня так, будто тот является по меньшей мере снизошедшей с небес Гуаньинь.              Лю Цингэ тихо хмыкнул, убирая Чэнлуань в ножны. А-Юань явно знал об этом мире больше, чем это было бы разумно объяснимо — и если стратег ордена Цанцюншань уверен в том, что такое перемирие вообще возможно…              Лю Цингэ явно не будет тем, кто станет с этим спорить. Он просто встанет за его плечом как Бог войны пика Байчжань.              Как тот, кто в этот раз защитит всех своих братьев, какое бы имя они сейчас ни носили.