пять

Ему звонят из отделения полиции Осаки где-то около двух часов ночи, утверждая, что у них его сын. У Энджи вторые сутки без сна, зашкаливающая по Фаренгейту злоба и доходит до него сейчас все, как до жирафа. — Тест ДНК дал положительный результат, — уперто твердит некий капитан Горо на том конце провода. — Думаю мальчик под веществами. Представился, как Тойя… Энджи уверен, что это дрянная шутка на все девяносто девять и девять десятых процента. Он даже толком не знает какого хрена приезжает в Осаку. Возможно, чтобы наорать на шутника и заодно объяснить полиции, что всякому сброду верить не стоит. А потом он переступает порог полицейского участка и сталкивается с мутным поплывшим взглядом бирюзовых глаз и его мир буквально уходит из-под ног. — Старатель-сан? * Он ненормально худой, весь в ожогах, кожа на его руках почти фиолетовая и это выглядит пугающе процентов на девяносто. Он смотрит на Энджи с язвительной злой улыбкой, зачесывает волосы выцветшего аквамаринового оттенка назад и пошатываясь поднимается на нетвердые ноги-спички (боже. Когда он в последний раз ел, раз так выглядит?), демонстративно широко раскидывая руки для наигранных объятий. — Отец! — хриплый незнакомый голос режет слух, но Энджи узнает эту интонацию из тысячи. Мурашки бегут по коже. Гораздо позже Тодороки рад и этому ублюдскому проявлению чувств со стороны сына. * — Я так рад, что ты приехал! — Я так долго тебя ждал! — Ну же, папа, давай, обними своего глупого блудного сына. — Папа, ты рад что я нашелся? Он точно пьян или под кайфом, зрачки у Тойи (это точно Тойя, бледнее, злее, безумнее своей младшей версии) ненормально сужены. Парень громко заполняет собою все пространство участка. Кажется, даже полицейским становится жутко от этого злого язвительного угара в мальчишеском голосе. Он трещит, как сорока все время, что они торчат в участке и замолкает, как в рот воды набрав, стоит им сесть в машину. Энджи просто не понимает, как реагировать. Тойя, кажется, тоже… Он не открывает рот ни спустя полчаса поездки, ни спустя час, поэтому Энджи с горем на пополам наскребает скудные слова в своей черепной коробке, потому что, кажется, никто не учил его как разговаривать со своим неожиданно воскресшим из мертвых сыном. — Что случилось? Тойя, что все это время скучающе глядел в окно, наблюдая за тем, как мимо проносятся неоновые огни города и прижимая к себе сумку, наверное, со скудными пожитками, наконец поворачивает голову с сторону Энджи вновь. — О, так ты решил поговорить? — в этом обвиняющем вопросе столько всего, что Старатель впервые за все годы своей жизни готов заткнуться. — Не кажется, что… Несколько запоздало? Нужно было начинать лет пять назад, не находишь? Готов. Но это не означает, что он делает этого, потому что его прорывает словно плотину, он гонит по трассе нарушая все мыслимые и немыслимые правила, уже предвидя, как позже ему придет на почту штраф. Это не самая большая его проблема. По крайней мере сейчас… — Где ты был? Почему не вернулся?! Тойя, хватит молчать и игнорировать! Тойя, Тойя, Тойя… Кажется он произносит его имя столько раз, что оно просто теряет смысл. Так бывает с некоторыми словами. Но не с именами. Его мертвый до сегодняшнего дня сын, смотрит на него равнодушным скучающим взглядом, дожидаясь пока словесный поток иссякнет, а потом в наглую выуживает из широкого кармана куртки сигарету и закуривает. Закуривает, у него на глазах и в его машине! — А ты искал меня? — и вот теперь одним вопросом он припечатывает его окончательно. Как гвоздь в крышку гроба заколачивает. Энджи молча вырывает сигарету из тонких узловатых пальцев и выкидывает в открытое окно. Тойя в наглую достает новую. * Он хочет сказать «Мы не закончили» и «Нам придется нормально поговорить», но его неожиданно живой сын, которого он похоронил без малого пять лет назад лениво выскальзывает из машины и направляется к дому, быстрее, чем Энджи успевает открыть рот. На кухне горит свет, наверняка это Фуюми продолжает что-то готовить или Нацуо вышел на ночной перекус. Он не думает, что это Шото, потому что его младший сын научился быть слишком быстрым и незаметным. Он бы не включил свет, а просто прошмыгнул мимо в темноте, схватив яблоко из тарелки фруктов. Слышно, как дома что-то разбивается о пол. Возможно, та самая тарелка. * — Мы должны поговорить. — Ради успокоения твоей совести или для виду? — Тойя лениво развалился на теплом деревянном полу. Он медленно набирает вес. Врачи говорят, что все не так плохо. На самом деле если думать над тем, что его сын каким-то чудом прожил пять лет на улице, он даже сверхъестественно здоров (не учитывая отвратительных ожогов и… возможно того, что ему пересадили чужую кожу). — Тебя не было пять лет… — А ты не искал меня пять лет, так что давай закроем глаза на этот промежуток времени и больше не будем возвращаться к этому диалогу, окей бать? Он знает, что он проебался. И знает, что он не лучший отец, но такое откровенное издевательство над собой терпеть не каждый может! Энджи подхватывает Тойю словно тот ничего не весит и пару раз трясет за худые плечи. — Когда от человека остается одна нижняя челюсть его не ищут! А я обрыл всю гору! Я искал остальные останки, но я не нашел ничего! — почти рычит он. — Ты мог бы вернуться. Мог бы прийти и объявить о том, что ты жив, ты мог… — Так я вернулся, — неожиданно просто и тихо прерывает его сын. — Только нашел свой алтарь и понял, что меня никто не ждет. Бирюзовый глаза смотрят прямо в душу. Тойя игриво, почти ласково склоняет голову на бок и щуриться. — Я пробыл в коме три года, очнулся в непонятном месте, а когда выбрался оттуда и вернулся домой, оказывается, что мой любимый дорогой папа обо мне в напоминание оставил только святилище. Кстати, фотка уебищная. Мог бы выбрать и получше, — ласково продолжает сын. — Когда я вернулся, то заглянул в тренировочный зал и все что я увидел, это плачущего брата, доведенного до слез и рвоты и тебя, бушующего и орущего на ребенка. Ничего не изменилось за три года, бать! Приколись, как мне было обидно… Он разводит руки в стороны в театральном жесте и пожимает костлявыми плечами. — Не я виноват, что не вернулся домой, — легко, словно самую прописную истину выдает Тойя. — Просто возвращаться было некуда. Он аккуратно убирает руки Энджи с ворота своей футболки и заваливается обратно на нагретый солнцем порог. Словно ничего и не было. Словно он сейчас морально не закопал отца по всем фронтам. Не моя вина, что ты хуевый отец. Яснее было только напрямую подобное выдать. Шуршат страницы «Кладбища домашних животных», где-то в саду сладко заливается соловей.