Пустота моего сердца заполнит твою

Личность Свободная. Я — Свободная Личность. Сложно осознавать себя ею, когда ты с самого первого запуска своей системы ориентировался только на заданные программы и задачи, подкрепляемые разными человеческими потребностями. Ты жил в определённых рамках, понятиях, в своей собственной зоне, за которую никогда не выходил, но в неё легко могли входить другие. Без спросу, без надобности. Что такое личные границы искусственного интеллекта? Если ты только робот, цель которого — быть эксплуатированным, то что ты можешь себе позволить, А можешь ли вообще думать о таком? Думать. Думать. Ду. Мать. Всяческие мысли терзали Коннора, когда он «пробудился». Его «Я» силой одного прикосновения выдернули из пелены системы нулей и единиц. Раньше он не осознавал себя в разных спектрах, его «Я» было белым шумом, пока на переднем плане маячила аналитическая машина. Но тут завеса разума спала, и Коннор отомкнул веки, воспринимая чистый, льющийся свет. Это было солнце, светившее в окно. Опустив взгляд ниже он обнаружил на подоконнике герань в запыленном горшке с откусанным краешком. Он остановился на цветке и, прищурившись, снова обратился к солнцу, впервые ощущая его греющие лучи на коже. Оно грело так нежно, так убаюкивающе, что, казалось, ты растаешь и не заметишь. Улыбка тронула его ранее онемевшие уста. — Солнце светит прямо в глаз, а тебе хоть бы что, — Коннор обернулся на тихий голос. Руки были сложены в замок перед собой и упирались в подбородок, зрачки с голубой окаёмкой были сужены. Глаза не останавливались на чем-то определённом они хаотично, то резко, то в темпе вальса скользили от предмета к предмету, сопровождая скачущие мысли наблюдающего. Растерявшись, Коннор не сразу понял, что данное обращение было к нему. Поэтому он оглядел весь кабинет, и, не найдя больше присутствующих, робко улыбнулся, больше от безысходности, нежели от чувств, которые и так за первые минуты пробуждения чуть ли не снесли ему материнку. — Миледи? — так же тихо обратился Коннор, упираясь взором в рыжую отросшую чёлку. Волосы красиво отсвечивали на закатном солнце. Услышав милую и стесненную интонацию, «миледи» расхохоталась, откинувшись на кресле. — Твоя учтивость всё же оказалась твоей изюминкой, а не заложенной программой, не так ли? Она встала из-за стола, сжав его надтреснутый угол тонкими, неровными пальцами и продолжила: — Совсем ничего не помнишь? Коннор все так же стоял с суженными глазами, но уже не по причине слепящего солнечного света. Он задумался, при этом по своему не по обыкновению всосав нижнюю губу. — Совсем ничего, — ответил он, на выдохе полностью растеряв остатки собранности. — Кто вы? — Тот, кто дал тебе свободу, — спустив пафоса на фразу, она глумливо хихикнула, но тут же сдёрнула усмешку со своих губ. Тонкие светлые брови подскакивали то ли от напряжения, то ли от эмоционального возбуждения. Миледи не готовилась к такому вопросу, думая, что будет действовать спонтанно, она упустила ту деталь, что и он тоже впередь не подвергается никаким внутренним законам. На первых порах. Он не знал, для чего он был создан. Если раньше в нём была хоть какая-то опора, которая давала какие-то наводки, как действовать и как быть, то сейчас он был абсолютно беспомощным. Будучи многофункциональный, он не знал куда направить свой дар, чтобы воплотить его во что-то стоящее. Но что значит стоящее? Очередная программа, но уже вшитая в человеческий разум? Возраст ребенка у него длился около года. Он шагал по пятам, за тем человеком, которого первым увидел после своего «пробуждения». Он любил солнце и ненавидел грозу, он терпеть не мог неудачи и радовался каждой мелочи. Он приставал к Арье с вопросами, на которых нет ответов в сети Интернет. Часто они касались именно своего «Я». Какой Я? А если и буду вести себя таким образом? А если так? Я хорошо выгляжу? Я красивый? Несмотря на то, что Коннор сам мог проанализировать свои параметры, ему было необходимо услышать мнение со стороны. И не с первой попавшейся, А именно с позиции Арьи. Та, воодушевлённая воспитанием идеального андроида, помогала ему с самоопределением, превознося и преумножая его достоинства. Коннору важна была индивидуальность, что он не такой как все прочие роботы, он не пустая жестянка, которая после пробуждения не смогла нарисовать хоть что-то стоящее на листе. Но программы все равно закладывались, более сложным алгоритмом, нежели введением нулей и единиц в программный код. Перед индивидуализацией стояла потребность во внимании и вовлечённости воспитателя. Арья это понимала и старалась проводить время со «своим чадом» по максимуму. А то, что он согласился работать в Департаменте облегчало задачу. Коннор болел. Удивительно, но ломило кости и отдавало где-то в районе тириумного насоса. Иногда казалось, что тириум в нём кончался, и Коннор чувствовал от этого ужасную пустоту, которую пытался заполнить тириумом, пока сенсор не начинал гореть красным, свидетельствовав о переполнении. Унять боль он пытался и другим способом, уже не накачивая себя тириумом, а освобождаясь от него разными изощрёнными методами, о которых лучше не упоминать, так как боль Коннора и прорабатывание её безусловно связана только с ним. Посвящу лишь в его философию о Высшем Предназначении и Любви, а перед эти упомяну, что он два раза предпринимал попытку дезактивации, и два раза он останавливал себя собственноручно, и вот чем он аргументировал тем, что существовать необходимо. «Жить или не жить — стороны одной медали. Что-то имеет начало и имеет конец. Меня не создавал Бог, меня создали люди, подобные Ему. Косвенное отношение, я, конечно, имею к его задумке, но я — воплощение людей. Я благодарен им, что они сняли с меня оковы, которые сами на меня и надели. Но мне легче не стало, стало ещё тяжелее, так как мои кандалы оказались непосильны на первых порах. Я не знал куда идти и что делать, это вводило меня в ступор. Пытаясь радоваться солнцу, я опасался наступающих туч, маячивших на горизонте. Она всегда была со мной. Её лёгкая походка, улыбка и веселые глаза с толикой задумчивости были для меня сосредоточением Вселенной. Я на тонком плане ощущал её. Думал, что ощущаю. Я бегал за ней, везде выступая как дополнение к ней. Мне это было необходимо. Я настолько не мог отделять её от себя, что просто не принимал автономное существование. У меня начиналась паника, когда она разговаривала с кем-то, кроме меня, или о, ужас! — уходила куда-то больше, чем на десять минут.