От красного к синему

      Шепард понимала, что после воскрешения в ее воспоминаниях остались значительные дыры. Когда журналистка на Цитадели в прямом эфире спросила ее о Найлусе Крайке, а Шепард не смогла произнести ни слова, стало понятно, что у нее проблемы.       Чувствуя себя самозванкой, она полезла в экстранет читать статьи о спасительнице Цитадели. Когда Шепард увидела фотографию себя рядом с турианским Спектром, с которым бок о бок проработала два года, то почувствовала, как летит в глубокий колодец, и свернула экран инструментрона.       Она поговорила с Мирандой Лоусон о пробелах в памяти, но та ничего не могла сделать. Работать это пока не мешало, и Бог с ним — до поры до времени хватало других проблем.       Из старой команды рядом был только Гаррус, и она решилась поговорить с ним — тот рассказал, что Шепард очень уважала и ценила своего учителя, яростно желала за него отомстить и даже ходила к его мемориальной плите на Цитадели несколько раз.       И это оказалось хорошей идеей. В задумчивости Шепард поглаживала невесомую голограмму на обелиске в саду — чужие зеленые глаза, вычурные метки на пластинах. Красноватый образ искрился и шипел под ее пальцами, и она представляла себе, каким бы мог быть их настоящий диалог.       Почему она не удивлена знакомому голосу?       — Что ты тут делаешь?       — Пришел почтить память коллег из СБЦ. В день победы над Властелином много погибло: Паллин, Расчек, Крус…       — Гаррус, я совсем его не помню. Я с ним два года работала и не помню.       — Не сказать, что я расстроен этим. Ты казалась помешанной на Крайке. Готова была говорить о нем часами.       — Наверное, ничего серьезного, раз это нам с тобой не помешало.       — Не знаю. Когда я окопался на Омеге, то узнал своего рода легенду о том, как два Спектра чуть полстанции не разнесли из-за азарийской стриптизерши, а потом улетели в закат рука об руку.       Шепард закатила глаза — сочинение небылиц про Спектров стало традиционным видом спорта для журналистов. Чего только не расскажут: и с рахни они спариваются, и спят в открытом космосе, чтобы омолодиться, и кровь девственниц-азари пьют.                   — Действительно, Найлуса Крайка ты забыла быстро. И года не прошло.       — Ты не знаешь всей истории до конца, как и я.       — Неважно. Примарх Виктус хотел поговорить с тобой. ***       То, что Тарквин Виктус облажался, было весьма и весьма очевидно — им не надо было видеть его сигнальную ракету, достаточно было идти по дороге, вымощенной изломанными трупами турианских солдат. Шепард была раздражена, еще даже не приступив к операции, а уж отстреливаясь от хаскообразного ягга, она прокляла все на свете: и генеральского сыночка, и самого генерала, который дул своему отпрыску в задницу, и, заодно, Гарруса, который ее во все это дерьмо невольно втянул.       Прорваться к Девятому полку было чертовски тяжело, Шепард настроилась отыграться на лейтенанте Виктусе по-полной — и не смогла. Ее сердце ухнуло и улетело вниз, как сова, спикировавшая на мышь. Она смотрела на Тарквина, а видела Найлуса в первый день их встречи. Воспоминания стали возвращаться.       Ее поток неожиданных эмоций — и любопытство, и невесть откуда взявшаяся взаимная приязнь, и желание узнать о другом больше — был прерван, когда лейтенант Виктус начал грызться с солдатом из своего полка. Найлус отреагировал бы иначе. Он бы сразу врезал зарвавшемуся рядовому, а не оправдывался перед всеми, теряя остатки авторитета. Поведение Тарквина сейчас напоминало, о боги, да, Гарруса такого, каким он был в начале — идеалистичным, не до конца уверенным в себе, отчасти уязвимым.       Шепард убедилась, что загадочная операция будет продолжена, не смотря на потери, и вызвала «Кадьяк».       — Виктус не должен был так поступать. На Менае нам надо было все же найти тебе другого Примарха, Шепард.       — Ты шутишь, да? Адриен отличный… человек.       — Вот тут ты права, как никогда. Хорош как человек, и крайне плох, как турианец. Его сын впитал те же самые методы, и ты сама видела, к чему это привело. Он уходил от прямого столкновения, боясь неизбежных потерь, и в итоге разбил корабль, потерял почти всех бойцов, уронил лицо и поставил под угрозу авторитет своего отца. Об этом очень скоро станет известно. Ты слышала, какие сообщения отправляли перед смертью солдаты своим семьям — они во всем винят Виктуса.       — Да, это для меня было откровением. У бойцов Альянса на задании нет экстранет-связи, только внутренняя.       — Я тебе говорил, что у турианцев гораздо больше личной свободы в армии, но и ответственность выше. В этой ситуации обвинять надо не солдат, они как раз правы, а Адриена, его неприемлемые методы и то, что он использовал свое положение для продвижения сына, очевидно не годящегося на должность. Это катастрофа. Если во время войны со жнецами начнется еще и политическая грызня в Иерархии — мы все, считай, трупы. Турианский флот — главная ударная сила, и она должна быть сконцентрировала на общем враге.       — Ты будешь с этим что-то делать?       — Да. Тарквину лучше бы умереть геройской смертью, выполняя задание, ради блага его отца, и, в итоге, общего блага. И я за этим прослежу.       Остаток пути они провели молча. Шепард, наконец, заметила глаза Веги — и, видит Бог, лет пять назад у нее был бы такой же шокированный взгляд. ***       То, что сегодня был последний день жизни лейтенанта Виктуса, заставляло Шепард следить за ним особенно пристально: с какой самоотверженностью он, стоя под пулями, продолжал взламывать защиту, с какой ловкостью, не колеблясь ни минуты, он карабкался, чтобы обезвредить бомбу вручную. Ей делалось дурно от подлости ситуации, ей было чертовски жаль Тарквина, но, черт возьми, сейчас это были их внутренние разборки, и она пыталась изо всех сил абстрагироваться, но не могла.       В молодом лейтенанте она видела Найлуса Крайка, который, наверное, был важен для нее настолько, что она чуть не спалила из-за него пол-Омеги. И в то же время Шепард видела в нем Гарруса таким, каким он был раньше — еще не попранным миром, не превратившимся в машину для убийств и сомнительных политических афер, искреннего и честного офицера, которого она полюбила и не переставала любить.       Можно ли спасти на войне всех? Или она делает сейчас ту же ошибку, что и Тарквин — гробит множество ради спасения одного? Что она должна сделать — положиться на суждения Гарруса или сделать, черт возьми, одно хорошее дело?       Тарквин цеплялся за уступ из последних сил, бомба угрожающе накренилась и вот-вот должна была упасть.       Шепард не выдержала, её оглушил собственный крик.