Первый

Звезды еще насмешливо прорезали своими яркими взорами облака, но где-то далеко, в самом уголке горизонта, частично скрытого за выступом балкона, небо было почти уже бирюзовым, и только размытая полоса воздуха оттенка морской волны отделяла его от темно-фиолетового звездного полотна. Такеши казалось, что в такие ночи, длинные, безлунные, звезды торжествуют, даря небу, на которое смотрят лишь безнадежные романтики, свой жемчужный свет. На эти редкие часы они затмевают привычное ночное светило и кажутся самим себе настолько великими, что совсем забывают о том, что с земли люди видят лишь то, что давно сгорело, оставив в космосе лишь слабую точку. Каждый раз, когда музыка, доносившаяся из комнаты, затихала, он ожидал, что это самый последний раз, продолжения не будет, но спустя секунды фортепиано принималось выводить новые мелодии, неторопливые, немного грустные, но принадлежавшие только ему. Хотя, конечно же, они были написаны вовсе не для него. Да и пианист, играя, навряд ли думал о нем. Черно-белые клавиши покорно уступали умелым рукам, рождая звуки, с которыми итальянские рассветы приобрели теперь четкую ассоциацию. Ямамото уже настолько привык видеть эти тонкие изящные пальцы сжимающими оружие, что сейчас просто не мог не повернуться к ним спиной. Пара минут наблюдения за игрой – и он уже не сможет оторвать взгляд. Хаято это навряд ли понравится. В конце концов, никто не заставляет его понимать чувства какого-то мальчишки из бейсбольной секции, который и сам не способен в них разобраться. Ямамото зачем-то подумал о том, что слишком уж быстро привык к тому, что Гокудеру здесь все называли Хаято; пусть и с довеском "господин", обращение по имени казалось необычайно мягким. Такеши хотелось бы узнать, как Гокудера отреагирует, назови его так хранитель Дождя. Вспылит, наверное. Хотя кто его знает? Сейчас вот спокойно играет, несмотря на то, что Ямамото и Тсуна расположились всего лишь в нескольких метрах от него. Наверное, родные места навеяли столько воспоминаний, что отвлечься от них уже невозможно. Сложив руки на парапете и поудобнее устроив на них голову, Савада смотрел вдаль. Где-то за тремя светлеющими горизонтами на необозримо далеком расстоянии плескалась в морских волнах родная Япония. Думал ли десятый Вонгола о ней или о чем-то еще, Такеши знать не мог, но чувствовал, что Тсуна вспоминает о чем-то приятном. Немного грустном, но светлом, рождающем улыбку на бледном лице уставшего от первого в своей жизни перелета мальчишки. О чем-то, похожем на тревожащие рассвет мягкие звуки, вызывающие в памяти Ямамото сосредоточенно-серьезное лицо, которое никогда не улыбалось ему. Такеши понимал, чем он злит Гокудеру, но также понимал и то, что это всего лишь детский комплекс, и особо переживать на этот счет не стоит. И все равно переживал. Хотел убедить итальянца в чем-то. В собственном участии, в том, что теперь не следует всех сторониться. Собственно, весь хоровод фраз, которые пришлось бы излагать долго и, как почему-то думалось Ямамото, сбивчиво, мог бы превратиться в единственное простое предложение. Я на твоей стороне. Да вот только станет ли от этого легче Хаято, человеку, привыкшему к одиночеству, натасканному везде видеть обман и опасающемуся хоть кому-то раскрыть свое истинное Я? Может, и станет. По крайней мере, сам факт того, что очередной свой день рождения Гокудера отмечает в Италии, в особняке отца, заставляет надеяться на лучший исход. Более того, здесь с ним были Ямамото и Савада. Из всей Вонголы только они... Ну, с Тсуной все ясно – босс, он и в игре босс. В том, что Гокудера возьмет его с собой, и сомневаться не стоило. Да и на свой счет Такеши особо не обольщался. Итальянец терпеть его не мог, но принимал к сведению то, что Ямамото известно о его прошлом. Других причин не находилось. Точнее, Такеши просто не видел смысла искать их. А когда искал, забирался в своих поисках в такие дебри, что сам себе казался нелепым и несуразным. Очередная симфония подошла к концу, и Ямамото невольно напряг слух, ожидая не то продолжения игры, не то шагов Хаято. Ни того, ни другого не последовало. Тсунаеши задумчиво окинул взглядом растекшуюся светлой кляксой полоску рассвета и зевнул, но зевнул как-то неохотно, словно даже на это сил уже не было. – Наверное, спать пойду, – пролепетал Савада, отрывая локти от балконного ограждения. – Давай, – Такеши лениво махнул рукой. В зале что-то пришло в движение. Щелкнула крышка фортепиано, пряча новые мелодичные всплески ударов пальцев по клавишам. Отодвинулся стул, сыграв ножкой неверную ноту на паркете. Зазвучали голоса – усталые и тихие. Не оборачиваясь, Ямамото услышал, как Гокудера вызвался проводить Тсуну до отведенной ему комнаты, как Савада рассеянно согласился, как жалобно скрипнула дверь и как она с сожалением закрылась, когда комната опустела. Такеши глубоко вздохнул, вбирая в легкие прохладный предрассветный воздух. Он был приятным, невесомым, стирал горечь пережитых сражений. Хотелось дышать им всегда, но невольно в память врывался запах пороха, крови, стремительный ветер, волной расходившийся от взмаха мечом. Слишком реалистичная игра с жизнью зашла чересчур далеко, и последствия этого были прекрасно известны Ямамото. Он извлек много уроков из произошедшего, понял многое из того, что теперь казалось ему главным. Но сейчас просто стоял и смотрел на звезды, жалея о том, что эти минуты спокойствия не будут вечными. Гокудера вернулся и закурил, опираясь на парапет почти так же, как Тсуна, однако, по сравнению с ним, Хаято выглядел довольно бодрым. Такеши усмехнулся про себя, решив, что не ляжет спать раньше Гокудеры – дух соревнования все же заразителен. – Дай закурить. – Обойдешься, – буркнул Хаято и тут же выронил сигарету, ошарашено глядя на привычно улыбающегося Ямамото. – Ты же не куришь! – Я пошутил. Он даже не пошевелился, когда Гокудера вцепился в его рубашку, грозно нахмурив брови. Этого взгляда Такеши не боялся – его рассерженный товарищ не ударит: не в столь глупой ситуации. Ямамото улыбнулся, мысленно считая до трех – на третьем выдохе Гокудера его отпустит, фыркнет и отвернется, чтобы потом сделать вид, что ничего не произошло. Но что-то пошло не так. Уже на счет два Хаято закрыл глаза и поцеловал Такеши. Звезды упали, заплясав вокруг головы. – Я тоже пошутил, – грубо бросил Гокудера в ответ на растерянный взгляд, но на его щеках вспыхнул румянец, заставивший усомниться в его словах, и Ямамото прижал Хаято к парапету, совершенно игнорируя попытки вырваться. – Не смешно. Внутри все закипело от смешанного чувства ярости и страсти: Такеши все время казалось, что Гокудере известно о том, насколько далеко в мыслях Ямамото заходят их дружеские отношения, потому он и озверевал всякий раз, стоило «бейсбольному придурку» оказаться рядом. Однако все опасения тут же отгонялись на второй план, ведь даже проницательный Тсуна не подавал виду, что замечает в товарищах какую-то тягу друг к другу. Самым неприятным было то, что Ямамото всегда удавалось держать себя в руках: этот же поцелуй стал камнем преткновения – то ли спасаться теперь от собственных предубеждений, то ли вывести Хаято на чистую воду, тем самым раскрыв свою тайну, которую приходилось хранить с тех самых пор, как Гокудеру затянуло в мир будущего. Именно тогда Такеши понял, что все, творящееся у него в душе, – не просто беспокойство за друга. Но, черт возьми, это же Гокудера – он тут же пошлет его к чертям, плюнет в душу и сам же будет страдать от этого, не находя в себе сил просто подойти и извиниться. Он до сих пор боится привязываться к кому-либо. Ямамото поспешно отвернулся и шагнул в зал, задержав взгляд на фортепиано. Хотелось как-то отметить музыкальный талант друга, но во рту пересохло. – Смотри не заблудись, – напутствовал Хаято, прикурив очередную сигарету. Такеши прекрасно помнил, в какой комнате остановился: в том же крыле, что и Тсуна, но – насколько это было возможно – подальше от него и гостевой, где, вопреки советам прислуги и отца, решил устроиться Гокудера. Он не упускал случая стать ближе боссу, но Ямамото старался не думать о том, какова на деле эта близость. – Гокудера, – Такеши остановился, выдохнул, набираясь храбрости, но вместо задуманного «Я на твоей стороне» или импульсивного «Я тебя люблю» вырвалось только: – Пойдем вместе? Хаято неожиданно легко согласился, затушил дымящийся окурок и вытолкнул Ямамото в коридор, освещенный тусклыми светильниками в форме старинных европейских фонарей. Было довольно сумрачно, но Такеши хотелось, чтобы свет и вовсе погас. Этого не случилось. – Тебя проводить? – комната Гокудеры была дальше, по прямой – не пройти этот путь самостоятельно мог разве что ребенок, но насмешки в ответе Хаято не было. – Зачем? Я же могу остаться у тебя. Едва открыв дверь, Ямамото захлопнул ее, загородив собой, словно встав на страже своего покоя. – Прекрати так шутить, – нервный смешок вышел как-то неубедительно. – Как – так? – какие же красивые у него глаза. Когда он злится, недоумевает, удивляется. – Ты действительно хочешь остаться? Гокудера посмотрел в сторону спальни Тсуны и кивнул. – Есть разговор. – Насчет Вонголы? – с таким выражением, какое было сейчас на лице Хаято, можно было обсуждать только дела государственной важности – ну или дела мафии. Ямамото упал на кровать, как только они оказались в комнате. Сон как рукой сняло еще тогда, на балконе, но уставшее тело противно ныло, требуя мышечного расслабления. Гокудера стоял, облокотившись на шкаф, и молчал. – Ну так что за разговор? Неловкая пауза длилась недолго. – Ямамото, ты хотя бы раз думал..? – он осекся, и Такеши решил было наигранно оскорбиться, свести все к шутке об умственных способностях бейсболистов, но Гокудера опередил его. – Думал обо мне как о партнере? – Мы же команда, – такой неловкой лжи он от себя не ожидал. Понять, к чему Хаято клонит, было не сложно. И этот взгляд, брошенный вглубь коридора, пока дверь открывалась, не имел никакого отношения к обсуждению дел семьи – Гокудера боялся, что Тсунаеши истолкует все неправильно или же просто не поймет странных наклонностей своих хранителей. К нему даже глупо было ревновать. – Я имею в виду сексуального партнера. – Ну, пожалуй, да, – Хаято ощутимо напрягся. – В нашей группе ты самый сексуальный. Ха-ха-ха, каламбур на уровне пошлых шуток гопующих старшеклассников. Впрочем, они и сами еще в школе, но от этого смешнее не становится. Ямамото глупо хихикнул, подозревая, что это может быть последний смешок в его жизни. Однако Гокудера улыбнулся. – Отлично, посмеялись и забыли. Такеши ожидал, что Хаято тут же уйдет, и не знал, стоит ли его останавливать, однако тот оставался неподвижным еще какое-то время – достаточное для принятия решения. – Я боялся, что когда-нибудь мы будем говорить о подобном, – признался Ямамото. – Думал, что начну нести чушь, за которую ты меня возненавидишь. Но сейчас я счастлив, что все так обернулось. Казалось, Гокудера ждал этих слов – он не выглядел удивленным или слишком смущенным. Скорее, Такеши сам растерялся в ситуации, не требовавшей от него дополнительных объяснений, которых он просто не мог дать. Он поднялся, чувствуя невероятную легкость, и крепко обнял Гокудеру. Ощущение полета лучше всего сочеталось с тишиной, нарушаемой лишь дыханием – немного тяжелым и рваным, выдающим неловкость, но не делающим атмосферу гнетущей. Хаято потянулся губами к шее Ямамото, легко коснувшись ее, и тот вздрогнул, стыдясь своего возбуждения. Если бы он первым открыл подобную тему, было бы куда проще. – Гокудера, стоит ли торопить события? – конечно же, он должен доминировать, оберегать, успокаивать, как делал это всегда, так или иначе заряжая окружающих энергией, и от этого инициатива Хаято выглядела слишком вульгарной: с самого начала Ямамото должен быть решительнее, а не идти на поводу, пусть даже у правой руки босса Вонголы. – Мы и так их слишком затормозили. Гокудера сел на край кровати, заставив Такеши встать перед собой и ловко справившись с молнией на его брюках. Тот лишь шумно выдохнул, когда язык Хаято юркой змейкой скользнул по головке, дразня кожу легкими прикосновениями. Прежде Ямамото ничего подобного не испытывал, и голова пошла кругом от новых ощущений, оказавшихся куда более приятными, чем он мог себе представить. Когда он сам ласкал себя рукой, все выходило совершенно по-другому: он контролировал свое восприятие, чтобы ненароком не быть замеченным. Действиями же Гокудеры он руководить не мог, но в этом была своя прелесть, заставившая забыть об опасениях и поддаться желанию. Такеши едва не кончил, когда Хаято обхватил его член губами и скользнул по нему до самого основания. Рука непроизвольно впилась светлые волосы, удерживая голову и не позволяя отстраниться. Пальцы Гокудеры сжали обнаженные бедра Ямамото, однако он был вовсе не против того, чтобы его трахнули в рот: скорее, Хаято наоборот прижимал партнера к себе, вынуждая двигаться решительнее. Когда он коснулся яичек Такеши, осторожно массируя их, тот с глухим стоном подался назад, выплеснув накопившееся возбуждение на щеку и подбородок Гокудеры. Откинувшись на кровать, Хаято тыльной стороной ладони стер сперму с лица и принялся слизывать ее, наблюдая за тем, как Ямамото расстегивает его рубашку и стаскивает брюки. В ответ на невольное уточнение, хочет ли он, чтобы это зашло предельно далеко, Гокудера уверенно кивнул и прогнулся, позволяя Такеши медленно ввести в него палец. Внутри оказалось слишком туго, и Хаято вскрикнул, дернувшись, но стоило отстраниться, как он протестующее сжал запястье Ямамото. – Не прекращай. – Подожди, у меня должен быть крем, – Такеши не хотел причинять другу боль, а опыта в подобных делах решительно недоставало, однако Гокудера высказался против смазки. Ямамото облизал пальцы и ввел сразу два, расширяя проход медленными поступательными движениями, в ответ на которые Хаято приподнимал бедра и выгибался в пояснице, сдерживая глухие стоны. Его реакция вновь возбудила Такеши, и когда Гокудера перестал сдерживаться, на выдохе почти потребовав взять его, не стал терять времени даром. Все оказалось куда проще, чем он представлял – и куда приятнее. Ямамото чувствовал Гокудеру всем телом, обратившись в клубок ощущений: быстрые движения, пот, стекающий по вискам, напряжение рук, изображение, плывущее перед глазами как в тумане, легкое жжение свежих царапин, рваное дыхание, готовое сорваться на громкие стоны. Это было похоже на безумие, на сон, лихорадкой терзающий тело, но вместе с тем мир еще никогда не был настолько эпатажно реален. Даже выходя за рамки привычного восприятия, он был единственно достоверным. Гокудера кончил, по-прежнему стараясь не шуметь, а через миг семя Такеши смешалось с его собственным, растекаясь по животу. Хаято тут же скрылся в душе, а Ямамото, несмотря на переполнявшие его чувства, почти сразу заснул. Он смутно осознал, что Гокудера лег рядом, сквозь сон пробормотал, что хочет еще раз услышать, как тот играет – что-нибудь незатейливое, легкое, мелодичное. Кажется, Хаято даже согласился, если вообще что-то понял из бессвязного набора слов, в которых различимы были лишь «пианино» и «хочу». Если понадобится, Такеши попросит снова. В следующий раз ему хватит смелости оказаться первым.