Dona nobis pacem

Когда он пришёл к такому решению? Что привело его сюда? Что заставило перечеркнуть всю свою прошлую жизнь? Один большой вопрос. Акааши Кейджи двадцать один год, как говорят, вся жизнь впереди. А жизнь так многогранна! В ней любовь, приключения, жажда счастья, столь сладко утолимая… стоит только захотеть и не бояться. Боялся ли Акааши? Возможно, но теперь он уже не так уверен. С каждым днём пребывания здесь болезненные воспоминания растворяются, плавно, но уверенно превращаясь в серую, привычную обыденность. Так легче, думает Кейджи, правда, скрежет в его затухающем сердце говорит об обратном. - Ничего, - шепчет он. – Годы всё изменят.

***

Время блаженного уединения подходит к концу, приходит пора возвращения. Лёгкий, едва прохладный ветер мягко ласкает лицо. Деревья словно перешёптываются между собой, шелестя листьями на одном ним понятном языке. Хотя Кейджи думает, что, возможно, они просят его остаться, находя его скромную компанию более чем приятной. Улыбаясь своим мыслям, он медленно встаёт с каменного выступа, отряхивая чёрный подол. Тихо, под стать этому вечно спокойному уголку природы, Кейджи прощается со своими молчаливыми друзьями. Путь отсюда до монастыря занимает не больше получаса, однако Акааши уверен, что никто, кроме него, не знает об этом месте. Хотя, даже если и знает, то точно здесь не задерживается, ведь что в нём особенного? Что его отличает от всей долины? Кейджи знает, что, в общем-то, ничего. И всё же, как только его нога впервые ступила на этот маленький клочок земли, сердце его от чего-то затрепетало. Так он выбрал место для своих молитв. Приближаясь к своему каменному убежищу, юноша снимает с лица улыбку. Хотя монаху подобает быть холодным и бесстрастным, всё-таки не это является главной причиной его серого, безжизненного лица в этих краях. Просто все привыкли здесь не видеть эмоций на его лице, да и сам Кейджи привык их не проявлять. - День добрый, Акааши, - говорит один из братьев, встретивший его на пороге. - Добрый день, - ровно отвечает ему Кейджи, едва задержав взгляд на мужчине. Вход в монастырь совсем крохотный. К нему ведут маленькие, крутые ступеньки, высеченные из скалы, как и сам монастырь. И дверь не выделяется своим размером, вынуждая почти всех заходящих в святыню нагибаться, словно кланяясь в знак беспрекословного почтения. Может, в этом и был замысел – кто знает. Внутри витает влажный, прохладный воздух. Первое время Акааши не мог к нему привыкнуть, чувствуя какую-то болезненность изо дня в день. Но сейчас он даже не обращает внимания на спёртость. Так обычно, как всегда. Словно он всю жизнь здесь и прожил. Как невидимый дух, он проносится по узким проходам. В комнате, где он спит, помимо него живут ещё трое монахов. Помещение очень маленькое, не дающее никакого личного пространства. Так и должно быть. Акааши был к этому готов изначально. Не подумав о столь удручающей детали заранее, ещё до прибытия в монастырь, ему было бы слишком тяжело после отдельной комнаты, ещё большей по площади, чем его нынешняя обитель. - Мы уже идём ужинать. Ты сегодня долго, Акааши, - говорит один из сожителей. В голосе его не чувствуется укора. Все знают, что уголок этот юноша избрал местом для молитв. Никто не думал, что он собирается сбежать, ведь на то было две причины: во-первых, пришёл он добровольно, во-вторых, он не был похож на бунтаря. С первого и до сего дня всё, что видят в нём жителя монастыря – отстранённость и лишь изредка мелькающее подобие улыбки. - Простите, - отвечает Акааши, разумно решив ничего не добавлять. Он вообще всегда не был многословен, и здесь это стало незаменимым качеством. В этом месте не стоит выделяться. Все здесь говорят только по делу: то, что нужно и тогда, когда нужно. Всё пространство коридоров заполнено тишиной, нарушаемой лишь осторожными шагами, монотонными молитвами и пением вечерних месс. Даже редкие посетители не смеют повышать голоса. Состояние благоговения снисходит на них, побуждая с первой секундой внутри проникаться духом святости и смотреть на всё робко, с чуть опущенной головой. Большинство приходящих сюда - или паломники, или туристы, желающие посетить как можно больше мест, где они чувствуют присутствие того, в кого они верят. Но и агностики, и атеисты бывают в этом краю. Пусть они и являются здесь редкостью, но и в их глазах можно прочитать восхищение и иногда проскальзывающее уважение. Одним из них станет и Бокуто Котаро. Однако в этот день ни он, ни святой отец, ни монахи, ни Кейджи, укладывающийся спать на жёсткую постель без единой мысли в голове, ещё не знают, что совсем скоро что-то изменится, оставшись неизгладимым в памяти монастыря.

***

Новый день встречает комнатку нежными солнечными лучами. Они не слепят, лишь мягко подталкивают к пробуждению. Акааши медленно открывает глаза, смотрит на другие кровати и понимает, что остальные пока спят. Рассвет наступил, так что совсем скоро их должны разбудить. Только он думает об этом, как дверь распахивается и их оповещает громкий голос: - Подъём, дорогие братья. Это был самый старший из немногих монахов, служащих в монастыре. Почти сорок лет он отдал этому месту. В голове Кейджи мелькает мысль: уготована ли ему та же судьба? Но он не даёт ей развития, вставая и быстро собираясь на общую молитву. Далее завтрак, и после наступает время работы. Под горой находится поле, там за культурами ухаживают монахи. Пришла осень – пора урожая. В каждый день, кроме воскресения, мужчины трудились, не покладая рук, принося пользу себе и помогая жителям нескольких маленьких деревень неподалёку. Труд этот занимает четыре часа, после чего монахи идут обратно, на обед. Снова общие молитвы. А затем наступает личное время, которое отец настоятельно советует проводить в общении с богом или в размышлениях о горнем. У Акааши меньше часа, и он решает прогуляться неподалёку от монастыря, неспешно ступая по неровностям скалистой тропинки. Небо покрыто бесконечными серыми облаками. Ветер ласково треплет листву на деревьях и на земле, отчего и без того тихая поступь юноши теряется среди симфонии леса. Вдруг слышится щелчок. Акааши останавливается и прислушивается: кажется, эти щелчки исходят из фотоаппарата. Сделав ещё шагов десять, он видит неподалёку молодого мужчину с камерой в руках. Он выглядит необычно. Безразмерная белая толстовка, странные двухцветные волосы, лицо украшает открытая, почти ребяческая улыбка. Акааши так и замирает, чуть оперевшись на крупное дерево. Один момент, и сердце его мягким импульсом ухает вниз. Прямо на него устремляются большие жёлтые глаза. Какая удивительная красота… Мужчина смотрит немного удивлённо, но вовсе не испуганно. Кажется, он хочет что-то сказать, но мнётся, переступая с одной ноги на другую, так и не сдвинувшись с места. Акааши почти улыбается и решает первым прервать неловкую тишину: - Вы фотограф? – осторожно звучит вопрос. - Да, всё верно, - отвечает мужчина с вернувшейся на лицо улыбкой, но уже более широкой. Снова молчание. Но длится оно недолго, и на этот раз его прерывает незнакомец: - Ээ, наверное, сначала стоит представиться, - говорит с не спадающей с лица улыбкой. Уверенно идёт навстречу Акааши и, остановившись в метре от него, протягивает руку. – Я Бокуто Котаро. Приехал сюда сегодня, фотографирую всё подряд, всё, что красиво. Акааши опускает взгляд на руку. Осторожно протягивает свою и, вновь аккуратно приподнимая голову, окунается в медовый блеск глаз. - Акааши Кейджи, - представляется он в ответ и пожимает тёплую руку. – Вы хотели у меня что-то спросить? - Нет, не совсем. Хотел кое-что попросить. Можно мне вас сфотографировать? – спрашивает Бокуто, забавно приподнимая брови. - Зачем? То есть… - Акааши запинается, пытаясь подобрать слова. – Вам заказали подробно запечатлеть это место? - Нет, нет, ничего такого! Никаких заказов, - быстро прерывает Бокуто, немного печально улыбаясь на последних словах. Но в следующую же секунду расправляет свои плечи шире и уверенно продолжает: - Но это пока. Я ещё новичок и делаю почти всё для себя. Тренируюсь, веду поиск того самого, ну… вдохновения! - Что ж, раз вы не намерены показывать это каким-либо заказчикам, то я могу… - неловко заканчивает Акааши. Левого плеча касается широкая ладонь Бокуто. Ненавязчиво подталкивая его чуть в сторону и разворачивая корпус так, чтобы стан его оказался точно напротив высеченного в скале монастыря, мужчина отходит назад на пару шагов и чуть щурится. Лицо его скрывается за камерой. Отойдя ещё на шаг назад и чуть склонившись, Бокуто делает первые кадры. Послышалось не более трёх щелчков. - Это всё? – спрашивает Акааши, как только Бокуто выпрямляется. Последний улыбается и снова приближается. - Простите. Хочу сделать ещё несколько портретных снимков. У вас красивое лицо. Смутившись, но изо всех сил не подавая виду, Акааши едва кивает. Бокуто подстраивается так, чтобы в кадр попадала верхняя часть тела, заканчивающаяся на белой верёвке, подвязывающей рясу. Отойдя чуть вбок, Бокуто просит повернуть голову и смотреть точно в объектив. Сделав две-три фотографии, мужчина быстро говорит: - И ещё, последнее. Можете накинуть капюшон? Так, не до конца, чтобы хорошо было видно ваше лицо. Акааши делает так, как просят, и возвращает взгляд. - Так, смотрите на меня, расслабьтесь. И голову немного выше… - говорит фотограф тише и словно хочет сказать что-то ещё, но останавливается на полуслове. Несколько минут тишину разбивают лишь редкие вспышки фотоаппарата. Бокуто тщательно выбирает каждый ракурс, старается продумать всё до мелочей: свет, тени, мимика… В какой-то момент он сильно хмурится, что кажется Акааши забавным и таким очаровательным. Его губ касается едва уловимая улыбка, почти лишь её намёк. Пальцы Котаро рефлекторно нажимают на кнопку, а сердце замирает. Стараясь не выдать своего оцепенения, он тут же заглядывает в камеру, скрывая от молодого человека глаза, полные восхищения чистой, нечеловеческой красотой. - Простите, можно мне посмотреть? – осторожно спрашивает Акааши, подойдя чуть поближе. - Да… да, конечно. Бокуто протягивает аппарат юноше, а сам осторожно разглядывает его профиль. С каждой секундой его восхищение всё сильнее захватывает разум. Он даже не замечает, когда же сердце его стало биться так быстро, так болезненно. - Это очень красиво, - полушёпотом произносит Акааши, смотря вниз. – Но пообещайте мне, что вы нигде их не опубликуете, - добавляет он, робко поднимая взгляд, полный надежды и так легко читаемой тоски. - Да, конечно. Как пожелаете, Кейджи, - отвечает Бокуто и мягко забирает камеру из рук монаха. Как давно меня никто не называл по имени, думает про себя Кейджи. Как приятно слышать его, как сладко. Запретно. Словно опомнившись от резкого удара, Акааши отходит на шаг в сторону и говорит чётко: - Мне нужно возвращаться. Спасибо вам, Бокуто-сан, - и уходит, не дождавшись ответа. А Бокуто стоит на месте, словно пригвождённый к земле, и смотрит на стремительно удаляющуюся фигуру юноши. Он хочет оторваться, вынуть эти невидимые гвозди, побежать со всех ног и… и что? Что?

***

Почти пробежав треть пути, Акааши сбавляет ход, и теперь идёт так, как обычно, как всегда. Как все эти полгода. Но что-то не так в этот вечер. Ноги, руки, шея, голова: всё тело слушается монаха. Не слушаются лишь глаза, впервые обнажившие боль и страх его сердца. Увидит ли он ещё того мужчину? Его золотой, совиный взгляд, его ни чем не прикрытую улыбку, его сильные руки с отпечатанной на них любовью к труду? И хочет ли он этого? Акааши прекрасно понимает: и да, и нет.

***

Тем временем Бокуто быстро направляется назад, в гостиницу. Он уверен, ничем непоколебим в мысли о том, что вернётся сюда завтра.