Не знаю...

      Брифинг окончен. Десять человек в блёклых рубашках или свободных толстовках покидают комнату без окон с низким потолком. Белая доска измазана разводами от разноцветных маркеров.       Алекс выхватывает взглядом Сэмюэля и проталкивается к нему; другие разработчики из уважения расступаются перед ним. Едва встретившись глазами с главой студии, Алекс коротким жестом прикладывает два пальца к губам и кивает в сторону лоджии. Сэм даже не кивает в ответ, а просто моргает на секунду дольше – знак согласия.       Глава «Логова Сатира» и композитор студии выходят на узкую, застеклённую и оттого душную лоджию. Сэмюэль достаёт пачку сигарет и по привычке протягивает их другу, но Алекс красноречиво поднимает перед ним собственную пачку.       – От твоих я потом полдня откашливаться буду, – усмехается Алекс, а глазами уже изучает Джонстона.       Глава студии подносит зажигалку к сигарете. В его движениях чуть больше резкости, чем обычно. Алекс с трудом открывает окно лоджии и высовывает в него голову, чтобы выпустить струйку дыма. Заговорить сейчас или выждать?       – Ну вот… – Сэмюэль со звуком выдыхает. – Через неделю ещё один брифинг с художниками, а через месяц уже свяжемся с программистами, чтобы начинали делать первый прототип.       Джонстон говорит совершенно монотонно, но что-то в его голосе дрожит. Какая-то внутренняя струна, которая вот-вот порвётся. Алекс заметил это ещё на брифинге, хотя, если уж быть совсем честным, он начал подозревать что-то неладное задолго до того. Алекс мог бы даже сказать, когда именно, но упорно отгонял от себя эту мысль.       – А между всем этим я так тык-тык, – композитор изображает, будто лезет по узкой трубе, и смеётся.       Сэм вопросительно поднимает бровь: не понял последних слов, которые друг произносит на родном языке.       – Вилять буду. Маневрировать, – пожимает плечами Алекс и вздыхает, возможно, слишком громко.       Сэмюэль долго смотрит на друга, а затем причмокивает.       – Скучаешь по… – дому? Или по родине, более официально? – России?       – Ну, есть немного. Кто не скучает?       – Может, съездишь? Ты ведь можешь работать из дома, особенно сейчас, пока концепт ещё не утвердили.       – Нет, уезжать я не хочу, – Алекс поворачивается к главе студии. Пора. – Не бросать же тебя здесь.       – Да ладно.       Опять эта улыбка. Странная, вымученная, будто извиняющаяся за что-то. Алекс стряхивает пепел с края сигареты и смотрит, как тёмно-серые хлопья летят вниз, на идеально убранный монреальский тротуар. Затем аккуратно закрывает балконную дверь – чтобы точно никто не услышал.       – Сэмча, давай начистоту. Ты ведь не хочешь вести этот проект? И вообще… – он замолкает. Не нужно пока никаких «и вообще». Ему бы первый вопрос переварить.       Сэм подаётся вперёд, опершись локтями на край балкона. Взгляд бегает, как крысы в той игре… A Plague Tale, вроде бы. Алекс вскидывает руки:       – Да я без… – слово крутится на родном языке. «Наезда». – Я не нападаю. Просто заметил. Ты сегодня на брифинге выглядел, как… – почему он выбирает такие выражения, чтобы обязательно забыть одно-два слова? Приходится изображать рукой петлю, сгибать шею и высовывать язык.       Сэмюэль, впрочем, не смеётся и даже не улыбается этому нелепому зрелищу. Что-то давно грызёт его, но на работе он привык прятать это. И вот его ткнули носом в самый разгар этого маскарада. Застали врасплох. Джонстон начинает мять сигарету в руке, всматриваясь в неё так, будто там содержатся все ответы. Глава студии облизывает губы и набирает воздух через зубы, прежде чем заговорить.       – Я не знаю, что со мной происходит. Когда… Джейк умер, – он сглатывает – не столько из-за боли утраты, сколько от того, что об этом говорит он, – я думал, что теперь всё станет ясно. Ну, знаешь, вся херня про «увековечим память о нём» и «продолжим нести его мысль миру». Сначала я правда в это верил. Но…       Он разводит руками, не найдясь, что сказать. Не найдя таких слов, которые не сделали бы из него бесчувственного ублюдка. «Я просто пытался не думать о том, что случилось», «сам себя обманывал»… Звучит и правда немного цинично для лучшего друга – бывшего… – покончившего с собой человека. Кажется, Сэмюэль всерьёз задумался над своим молчанием, потому что в его серых глазах заблестели слёзы. А может, они выступили в предвкушении того, что он только собирался сказать.       – Я не хочу этого. Всего этого, – он обводит рукой с давно потухшей сигаретой стену студии. – Не хочу… Мне всё это противно. Как будто груз, который тянет меня вниз, на самое дно. Звучит, наверное, паршиво…       – Я всё ждал, когда ты это скажешь, – Алекс расслабленно облокачивается на подоконник, хотя внутри он далеко не расслаблен. – Думал: «Неужели он правда хочет всем этим заниматься после того, как Джейк накидался таблетками во время нашей презентации на Геймскоме?», – на секунду Алекс осекается, думая, не зашёл ли он слишком далеко. Молчание и полная неподвижность его приятеля говорят, что, должно быть, ещё не слишком. – Не, ты не подумай, я сам до сих пор в ахере. Но в этом и дело. Мне совсем не хочется возвращаться в эту студию, сидеть за этими креслами, обсуждать новые проекты. Без него. И главное, мы же целый культ возвели вокруг этого мученика! Да, вот это вот всё про увековечивание памяти… Меня эта херня напрягала. Я думал, у тебя и правда крыша поехала.       Смотрит на Сэма. Вот теперь он перегнул. Смуглое лицо Джонстона посерело, глаза уставились в пустоту, губы едва шевелятся, не в силах выдать хоть что-то связное. Алекс кладёт руку Сэму на плечо, и это заставляет одинокую слезу скатиться по щеке главы маленькой монреальской студии. Он поспешно вытирает её.       – Прости, брат, – это слово Алекс прекрасно помнил на английском. Просто подумал, что на русском будет… нежнее. Уютнее. – Я не то имел в виду, ты же знаешь мой английский. Короче… Если тебе нужно отдохнуть – просто скажи. Если нужно отдохнуть, типа, насовсем… Вперёд. Тебя никто не осудит, серьёзно. В студии все считают, что «Логово Сатира» пора бы уже закрыть. Тебе об этом никто не скажет, ты же у нас «на энтузиазме», не хочется тебя разочаровывать. А ты, вон, уже перегорел.       Сэмюэль устало потирает переносицу и чуть горбится, но лишь на мгновение. Затем его осанка снова становится идеальной. Алекс даже специально посильнее надавливает на плечо друга, чтобы тот перестал изображать из себя хладнокровного стоика, как его отец. Впрочем, композитор тут же понимает, что тело Джонстона просто опередило его мысли.       – Если бы всё было так просто… – вздыхает Сэм. – Я столько ругался с отцом из-за этой студии. Все уши ему прожужжал своим «я тебе докажу, что это серьёзно!». Если уйду теперь… он скажет: «Я же тебе говорил».       – И посрать!       – Он скажет это не один раз, Льёш. Он повторит это раз сто, потом засунет меня в один из своих офисов и будет тыкать в это до конца своих дней. Или моих. Я уже не уверен, кто из нас уйдёт первым.       Усилием воли Алекс делает вид, что не слышит очередной самоуничижительной шутки. Вместо этого композитор цепляется за единственную светлую ниточку в этом клубке мрачных мыслей.       – А что Крис обо всём этом думает?       Сэм безразлично пожимает плечами. «Ещё не знает», – говорит он этим жестом.       – Может, вам пока переехать к её родителям? Или перебраться куда-нибудь? В Штаты? Чёрт, да хоть в Россию, если это поможет.       – Нет, это уже трусость. Сбегать куда-то… Что подумают сатирцы?       – Вот опять! Что подумают, что скажут… Ты хоть раз в жизни делал что-то для себя?       По стеклянной двери лоджии стучит пальцами девушка в свободном салатовом костюме, машет рукой Сэму и прикладывает к уху воображаемый телефон. Сэмюэль кивает ей, бросает помятый окурок в пепельницу, устроенную в банке из-под кофе.       – Это уже тема для психотерапевта, Ал.       Он подходит к двери, но оборачивается.       – Но… Думаю, на неделю можно смотаться к родителям Крис. Не составишь нам компанию?       Снова улыбка, но на этот раз обнадёживающая. Маленькая, но победа.