nuts

      После того самого дня, у Коко тряслись руки. Хотя, если подумать, руки — самое меньшее из зол. Право, на постоянно дёргавшееся веко он начал забивать хер, а после уже и на неспособность зажечь спичку. Не только потому что неумолимо тряслись руки, хотя, это тоже, но страх поджечь все вокруг, а заодно и себя, не ушёл и по сей день. Зато появилась возможность устроить конкурс: кто больше седых волос найдёт у него на голове. Приз, к сожалению, отсутствует.       Инуи не нужно быть семи пядей во лбу, он все понимает и немо поддерживает. Если вообще молчание можно назвать поддержкой, но говорить в такие моменты кажется кощунством.       Ну а сейчас, Коко сидит на заляпанном во всевозможную грязь ковре деда Сано, прямо в клеенчатой белой форме. Очевидно, ему сейчас плевать на то, где он сидит, на чём, зачем, с какой целью. Его бледная рука зажимает бензиновую зажигалку, на которой еле-еле проявляются совсем померкшие со временем узоры. Большой палец то и дело играется с колёсиком. Огонь вспыхивает и мгновенно потухает. Его глаза не были заворожёнными или любопытными, а скорее безучастными и пустыми.       А Инуи до скрежета зубов противоречив. И почему-то сейчас немо поддерживать совсем не хочется.       — Прекрати играться с зажигалкой — волосы подпалишь. Хотя, ты уже наполовину лысый, с тебя не убудет.       Но Коконой будто и не здесь вовсе. Телом — несомненно, а вот разумом где-то далеко и, кажется, надолго. Что-то подсказывает Инуи, что это «где-то» — то место, которое не отпускало их обоих.       Слова успешно проигнорированы, а может, и не услышаны. Залезть в голову финансовому гению хотелось как никогда раньше, а может, примерно так же, как и всегда — Инуи запутался. Эмоции при каждой посиделки в заброшенном магазине байков Шиничиро, мозг раздувал до необычайных размеров, а после, словно воздушные шарики, сдувались. Или, скорее лопались. В компании с Коко всё кажется по-другому, всё не так, совсем не так, как должно быть, что доставляет почти физический дискомфорт.       Щелчки от зажигалки всё больше и больше действуют на нервы. Инуи совсем не замечает, как у него начинает подрагивать нижнее веко. Коконой сидит в той же позе, что и примерно двадцать минут назад.       — Прекрати, — Инуи не выдерживает: садится на корточки — прямо меж широко раздвинутых ног Коконоя и берёт в свои холодные ладони его нагревшееся от слабого огонька зажигалки лицо. Его поведение по-настоящему бесстрастно: он будто бы не замечает их неловкого положения и продолжает: — Смотри в глаза.       — Инуи? Ты чт...       — Нет, Сейшу. По-моему, мы уже говорили об этом.       — А по-моему, ты сейчас говоришь репликами из сопливых дорам. Или, если уж на то пошло, из порнушки.       Инуи закатывает глаза. Либо Коконой пытается разрядить атмосферу из-за передоза дичайшей неловкости, либо просто не умеет шутить. Он больше склоняется ко второму, ибо неловкость и Хаджиме Коконой — антонимы.       — «Смотри мне в глаза»... как загадочно, — продолжение банкета. Истеричный смех заполняет помещение, а белая форма уже вся изъелозилась по ковру.       Пока тот во всю выжимал из себя притворный смех, Инуи тяжело вздохнул. Сел на продавленный диван с островками выглядывающего из-под порванной бежевой ткани поролона и закурил. Сигарета дотлела почти до середины, когда Коконой наконец успокоился. Встал с узорчатого ковра, чуть пошатываясь и присел рядом. Его грудь все ещё сотрясали попытки отдышаться, капля пота на лице медленно скатилась со скулы на подбородок, шустро упала на штанину и впиталась в плотную ткань брюк. Инуи не на секунду не отрывал глаз. В голове прочно уселась абсолютно глупая и позорная мысль: «А какова она на вкус?».       — Знаешь, мне иногда так хочется с тобой поговорить, — он с меланхоличной улыбкой поднял глаза к потолку, — Как все нормальные люди. Словами, через рот.       — Так давай говорить, я совсем не против. Даже за, — Инуи прикрыл ладонью глаза и слепо выкинул дотлевшую до фильтра сигарету куда-то на пол. Главное чтоб не на ковёр. При всей заброшенности магазина, портить успешно забытый всеми коврик не хотелось.       — Это так не работает, ты в курсе?       Инуи уже хотел было возразить, но ощутил на своей порядком подмёрзшей щеке чужое тяжёлое и горячее дыхание. Коконой, не отвлекаясь, тоже последовал его примеру — сигарета была с силой выброшена, но уже на ковёр.       Это необъяснимо, но при всём своём желании сохранить его, может, даже отмыть, отнести себе домой и постелить в прихожей, Инуи в ответ сказал целое ничего. Небывалый интерес и предвкушение успешно заткнули его и заставили с замиранием сердца ждать того самого «дальше».       Только вот, «дальше» не было. Был только Коконой, который будто неосознанно кусал до крови губы и крепко жмурил глаза. Точно дума его была настолько важна, что его странная поза и то, как он выглядит в чужих глазах, плавно отошли на второй план.       А после, его словно накрыло. Какими волнами — неизвестно, и думать об этом Инуи не хочется от слова «совсем». Нет, ему просто не до вечных размышлений буквально «ни о чём» и рефлексий. Просто хочется отдать себя моменту, жить им, а не правильными решениями, которые правильные только в голове.       Инуи не хочет думать о том, что сейчас правильно, а что — нет. Не хочется думать о том, что скажут ребята и родители если узнают о том, как ему приятно от движений языка Коконоя у себя во рту. Об этом он подумает позже. Тогда, когда они будут порознь.       И Инуи плевать на то, чьё лицо Коконой видит вместо его лица. Это не важно. Всё будет и останется неважным до тех пор, пока чужие губы до невыносимого нежно касаются его губ.       Кроме одного.       И это то, как горят лёгкие внутри грудной клетки и колит внизу живота. То, как саднят губы от долгих и по-животному голодных поцелуев. И то, как внезапно собственные форменные брюки стали невыносимо тесными. Появляется ощущение, что их шили на новорождённых, а сегодня Инуи надел их по совершенной случайности и заметил только сейчас. И при таких обстоятельствах.       И тогда, когда немного дрожащая от перевозбуждения рука Коконоя через ткань касается его эрекции, Инуи хочется кричать. И даже не о том, что его переполняют невероятные чувства и эмоции. Эти прикосновения невероятно жгут, но кто сказал, что это неприятно?       У них обоих уже каменно стоит, и это почему-то даже не смущает. Когда ты подросток, бывает, хочется трахнуть даже стол. А тут, тебя и облапали, и вылизали, да ещё и обеспечили трение о чужое бедро. Стояк обеспечен.       В треморе рук, Коконой кое-как расстегнул только нижние пуговицы чужого форменного плаща, едва их при этом не оторвав. И движимый приливом страсти, неосознанно отключает мозги. Его глаза будто бы покрыты лёгкой и совсем бледной дымкой, которая размазывает вид раскрасневшегося, вспотевшего Сейшу, который изо всех сил пытается хоть как-то потереться о чужую руку, невозмутимо накрывшую его болезненно вставший член, скрытый тканью брюк.       Руководствуясь ничем иным, как своей безграничной тупостью, Коконой громко падает на колени и, наконец, задумывается о том, что это очень плохая идея. «Отключенный» мозг даёт о себе знать, но раз уж начал — иди до конца.       «Лучше сделать, а потом уже жалеть, чем жалеть, что нихуя не сделал», да? Даже если придётся сгорать со стыда всю оставшуюся жизнь — он сделает это. Не потому что так нужно, а потому что хочет. Хочет сделать приятно, разгладить вечную морщинки меж бровями. Сейшу даже когда спит — хмурится!       Но лишь хотеть недостаточно. Поэтому он действует. Расстёгивает ширинку на чужих штанах (по крайней мере, пытается не оторвать собачку к чертям собачьим), поглаживает эрекцию сквозь ткань нижнего белья (в красный горошек!) и, очевидно, он немного глупенький, поэтому берет в рот. Сквозь ебаные трусы.       У Инуи глаза по пять копеек, он чуть ли не вскрикивает, так и оставшись сидеть с открытым ртом. Не зная куда деть руки, он по-настоящему теряется. Может, положить их на колени? О нет, он будет выглядеть как школьник на уроке со злой учительницей... Может, закрыть ими лицо? Но тогда он будет полностью дезориентирован и будет лишён возможности смотреть, но с другой стороны, смотреть на такие явно смущающие вещи — смущающе, поэтому...       Да пошло оно всё к черту.       В противовес своим внутренним метаниям, руки уверенно и ровно зарываются в старательно уложенные лаком волосы Коконоя, который к тому времени уже весь изъелозился на полу, пособирал пыли и успел сделать на трусах небольшое пятно из слюны непонятной формы, которая неприятно холодит разгоряченную кожу.       Верно пораскинув мозгами, Коконой решил, что намочил чужое нижнее белье уже достаточно и пора, собственно, приступить к делу. Правда, совсем непонятно, с какой целью.       — О боже, ты и тут седой...       А Инуи будто и не слышит. Он очень сосредоточен на осторожных движениях чужих пальцев, старается не толкаться в руку, не рычать и не, дай боже, стонать. Хотя, ой, как хочется. Проявляет чудеса своего нескончаемого самообладания и выдержки, молодец, мама гордится будет.       Но не тут то было. Коконой, точно слыша его мысли, медленно, будто дразня, наклоняется и через чур осторожно касается влажным языком чувствительной головки. В Инуи будто впустили двести двадцать вольт. И, неожиданно, из его горла вырвался... хрип. Задушенный и такой... хриплый.       И тогда, не видя выражения протеста в лице Коко, Инуи, наконец, толкнулся, слава яйцам, преждевременно не закончив то, что и начаться не успело.       — Сука, блядь ты ебучая, зубальник подбери, как же больно!       Несмотря на вои Инуи, Коконой даже на него не взглянул. Он, продолжив свои бесценные старания и подобрав зубы, начал двигаться сам. Размашисто проходится языком по выступающим крупным венкам, закатывая глаза и не обращая внимания на стекающую по подбородку слюну и на собственный ноющий член.       Инуи было хорошо. Низ живота просто горел, в лёгких катастрофически не хватало воздуха, рот накопился слюной, издавая то ли хрипы, то ли стоны. Кожа покрылась испариной, глаза закатывались, одежда мешалась, спина мокла. Мозг абсолютно не работал, но в нём прочно уселась мысль о том, что сделать приятно в ответ, тоже, между прочим, нужно.       Коконой пытается расслабить горло, побороть рвотный рефлекс, но из-за нескончаемых рвотных позывов во рту накопилась слюна, а соленоватый вкус предэякулята так и вовсе стал тошнотворным. Слабые толчки со стороны Инуи только приветствуются, ибо двигать своей головой самостоятельно он уже не в состоянии.       Но даже тут прекрасные и великолепные ноги Инуи пригодились. Сейчас Коконой был готов возвести им отдельный алтарь, основать свой клуб, секту, что угодно, лишь бы они не останавливались.       Надавливая своей своей ступнёй на чужую промежность, больше неосознанно, Инуи давит ею, поглаживает и одновременно толкаясь в чужой рот. В его животе все бабочки уже подохли, уже нет каких-либо приступов тепла и первоначального возбуждения. Осталось только ощущение приближающегося оргазма, которое даже не сопутствовалось паникой, мол, благородно делится своей спермой — конечно, круто, но как-то... не гигеенично? Но сейчас всем наплевать, поэтому...       У Коконоя такое лицо, будто он сейчас заплачет.       — Кажется, меня сейчас вырвет... — булькает он, — это нужно глотать?       — Как хочешь, — и Инуи снова поражает всех своим похуистичным лицом, всем своим видом показывая расслабленность и удовлетворённость, — Глотнул?       — А что мне ещё нужно было сделать? Если бы не проглотил — меня бы сразу вывернуло на твой стручок. Не знаю, как это вообще работает...— он тяжело вздохнул и, не стыдясь, выдал, — Мне, походу переодеться нужно. Ощущение, что я обделался.       — Сигарету будешь? — Инуи приподнимает уголки губ вверх и удерживает меж двух своих пальцев уже подожжёную сигарету. Его ненавязчивая забота всегда умиляла Коконоя, и ему только из-за чего-то такого незначительного и маленького, невыносимо хотелось показать Инуи весь мир. И даже чуть больше.       — Мне бы запить... — Инуи молча подаёт бутылку минералки. Они постоянно закупались всякой всячиной, когда собирались встретиться, посидеть и хорошенько нажраться в своем «убежище».       Помолчав с минуту и понаблюдав за тем, как Коконой высосал почти всю бутылку воду, Инуи, не знамо к чему, выдал:       — Я так подумал, что, вообще-то, работает. Просто ты не умеешь говорить, — он снова улыбнулся с какой-то еле уловимой иронией и сарказмом, — Как все нормальные люди. Словами, через рот.