One Hundred

      Самое шокирующее в виде Нила — это то, насколько он неподвижен.       Эндрю и раньше видел Нила в крови и синяках. Но даже избитый до полусмерти и измотанный до предела Нил разговаривает, дергается и пинается во сне, неугомонный ублюдок.       Сейчас единственные признаки жизни Нила — слабые вздымания и падения его груди и ровный писк кардиомонитора рядом с его кроватью. Это все, за что Эндрю может ухватиться, пока он тащит стул от окна к щели между кроватью Нила и дверью и садится.       Эндрю нужна сигарета. Он вытирает лицо рукой и берет одну из пачки, чтобы покрутить ее между пальцами, рассматривая забинтованные руки Нила, заклеенное лицо и синяки, виднеющиеся вокруг повязок. Все ужасные доказательства провала Эндрю.       Эндрю не любит, когда люди нарушают свои обещания. Еще меньше ему нравится, когда он не может сдержать свое собственное. Он говорит себе, что технически Нил сделал их сделку недействительной, как только решил спрятать сообщения об обратном отсчете. Но это никак не успокаивает тошнотворное чувство, бурлящее в желудке Эндрю.       Он хочет вонзить нож во что-то. В кого-то, в любого, кто позволил этому случиться с Нилом, возможно, в том числе и в себя.       Рене взяла ножи Эндрю в автобусе, после того как Эндрю едва не задушил Кевина. Он уверен, что остальные решили, что это было сделано для безопасности команды, но Эндрю знал лучше. Он знал, что Рене могла видеть, что сделало с ним исчезновение Нила, и как близок был Эндрю к тому, чтобы отвлечься самым простым способом: хорошим видом боли — физическим, ограниченным и полностью подконтрольным Эндрю.       Рене правильно сделала, что взяла ножи. Он, конечно, не так легко от них отказался. Но когда Эндрю в настроении что-то сломать, поверьте, Рене не сломается.       Она молча сидела рядом с Эндрю все три часа до Балтимора. Она молча стояла рядом с ним в номере дерьмового мотеля, в то время как Лисы обсуждали, что делать, пока Ваймак не получил звонок из ФБР в три часа ночи. А потом она молча вывела Эндрю на улицу, где вызвала ему такси и направила водителя в больницу, где Эндрю нашел Нила — живым.       Нил жив.       Эндрю повторяет этот факт про себя, потому что, даже имея перед глазами доказательство, это не кажется вполне реальным.       Может быть, это потому, что Эндрю сейчас почти ничего не чувствует. С той секунды, когда он увидел сумку Нила, лежащую на тротуаре у стадиона «Красных панд», и первый поток страха и ярости пронесся через него, Эндрю был переполнен чувствами. Его затопило столько паники и гнева, что даже Эндрю, со всей его многолетней практикой, не мог их подавить. Он едва мог держать голову выше этого, пока Ваймак не поговорил по телефону с федералами.       После этого Эндрю был настолько истощен, что едва помнил поездку на такси в больницу, где он проскользнул в заднюю дверь мимо измученной медсестры, вышедшей на перекур, и пробрался в палату Нила мимо агента, дремавшего в кресле в коридоре.       Или, может быть, это еще не кажется реальным, потому что Нил все еще такой неподвижный. Нил Джостен — кинетическая энергия. Всегда бежит. Всегда ввязывается в драки. Всегда лезет в чужие проблемы и делает их своими. Всегда, намеренно или нет, становится центром внимания.       «Ты можешь оказаться интересным человеком», — сказал Эндрю однажды Нилу. Какими бы ни были другие недостатки Нила, он всегда был таким. С момента их встречи Эндрю не знал ни минуты покоя, даже сейчас, когда прошлое Нила наконец настигло его и он остался жив.       Если он решит рассказать об этом.       Еще несколько часов назад Эндрю думал, что уже знает правду о жизни Нила до Пальметто. В течение нескольких недель Нил заставлял Эндрю верить, что он знает Нила лучше, чем любой другой живой человек. Только вчера Нил часами рассказывал Эндрю о самых обыденных подробностях своей жизни в бегах, казалось бы, только для того, чтобы Эндрю получил более полную картину.       Оказалось, что все предполагаемые признания Нила были в лучшем случае полуправдой.       Большую часть поездки на автобусе в Балтимор Эндрю провел, воспроизводя в голове разговоры с Нилом, сверяя рассказы Нила с новой информацией, которую Эндрю выбил из Кевина. Примерно в получасе езды от Балтимора мозг Эндрю зацепился за одну деталь предыдущего дня. — Ты побывал во многих местах, — сказал Эндрю, косясь в сторону Нила, который наконец устал разговаривать через спинку своего сиденья и без разрешения занял место рядом с Эндрю. — Я прошел через многие места, — ответил Нил. — Есть разница? — спросил Эндрю, хотя и знал, что разница есть.       Нил сидел так близко, что, когда он пожал плечами, движение его толстовки зашуршало по рукаву толстовки Эндрю. — Super 8s и парковки WalMart везде выглядят одинаково. — Даже в Праге, — скептически заметил Эндрю.       Улыбка Нила была кривой. — Хорошо, нет. Но даже за границей я не испытал ничего особенного в большинстве мест, где останавливался. Было слишком опасно заводить друзей или посещать людные места, например, туристические. Я выживал, но большую часть времени я не чувствовал себя живым — не так, как сейчас, понимаешь?       Эндрю действительно понимал. Его беспокоило то, что Нил заставил его почувствовать себя знакомо. Настолько знакомо, что Эндрю предложил Нилу несколько собственных историй о том, как он рос в подмышке Калифорнии, полагая, что эти воспоминания — услуга за услугу.       И вот теперь Эндрю узнает, что на самом деле он вообще никогда не знал Нила.       Эндрю должен быть в ярости на Нила за всю эту ложь. Он хочет этого. Возможно, позже он так и сделает. Но сейчас у него нет на это сил. Поэтому вместо этого он позволяет себе отвлечься на ритмичные гудки кардиомонитора и приглушенный свет больничной палаты и смотрит, как Нил спит.       Через некоторое время волосы Нила тихонько шуршат о подушку, и Эндрю, который дремал, подперев подбородок одной рукой, приподнимается. Он смотрит, как Нил медленно моргает, глядя в потолок, затем его взгляд переходит на Эндрю, и сердце того неожиданно замирает.       Он никак не ожидал, что его снова поймают эти голубые глаза. Но вот Нил здесь, смотрит на Эндрю, как обычно, усталый и растерянный, но невероятно живой.       Нил молча наблюдает за Эндрю в течение одного, двух, трех морганий, прежде чем сказать: — Ты побочный эффект от лекарств?       Потому что, очевидно, даже только что выйдя из скорой помощи и накачавшись обезболивающими, Нил Джостен не может не быть невероятным умником.       Это, наконец, встряхивает что-то в душе Эндрю, что позволяет ему дышать правильно впервые за шесть часов. — Я ненавижу тебя, — вздыхает он. — Нет, нет, — говорит Нил. — Твоя фраза: «Я не галлюцинация». — Он пытается ухмыльнуться, но, видимо, что-то болезненно дернулось в поврежденной части его лица, потому что Нил быстро сбрасывает это выражение, вздрогнув. Он поднимает руку, чтобы потрогать бинты на щеке, но его рука с грохотом задевает наручник, пристегивающий его к перилам кровати.       Эндрю уже готов дать сухой комментарий о том, что даже федерал, достаточно бесполезный, чтобы заснуть на дежурстве, может сказать, насколько высок риск бегства Нила — но Эндрю прерывает звуковой сигнал кардиомонитора Нила. Эндрю смотрит на Нила, который дикими глазами смотрит на наручник, и вспоминает кольца синяков, которые Нил носил на запястьях после возвращения из Эвермора.       Ах, черт.       Нил снова дергает за наручник на перевязанной руке и скулит достаточно громко, чтобы Эндрю услышал его сквозь учащенное сердцебиение. — Абрам, — резко говорит Эндрю.       Глаза Нила метнулись к глазам Эндрю, полные болезненной паники, от которой у Эндрю скрутило живот.       Он наклоняется вперед и одной рукой берется за незабинтованную щеку Нила, а другую прижимает к его груди. Нил быстро, отрывисто глотает воздух под ладонью Эндрю, но не оттягивает наручник и не отводит взгляд от Эндрю. — Успокойся, — приказывает Эндрю. — Я разблокирую его. Хорошо?       Нил поворачивается лицом к руке Эндрю, издает еще один, более тихий, звук страдания, но кивает. Эндрю ждет несколько секунд, чтобы Нил смог лучше контролировать дыхание и сердцебиение, прежде чем убрать его руки. Он быстро расправляется с наручниками, используя скрепку из кармана, сначала взламывает замок на запястье Нила, затем замок на перилах кровати, так что наручники падают на пол. Эндрю пинает их под кровать, с глаз долой.       Нил подтягивает освобожденное запястье к груди и кладет руку под подбородок. — Спасибо, — пробормотал он.       Эндрю засовывает скрепку обратно в карман, затем наклоняется, чтобы подобрать сигарету, которую он уронил на пол. Он убирает ее тоже, на случай, если ему снова понадобятся руки. Когда он поднимает глаза, Нил внимательно наблюдает за ним. — Как ты меня нашел? — спрашивает Нил. — ФБР, — отвечает Эндрю. — Что они тебе сказали? — Ничего. — Что ты знаешь? — Все, что знает Кевин.       Нил смотрит вниз на свои руки. — Ты меня ненавидишь? — говорит он.       Ненавидит ли Эндрю Нила? Эндрю ненавидит, что Нил солгал ему. Эндрю ненавидит то, что он, кажется, беспокоится о безопасности Нила больше, чем Нил. Эндрю ненавидит, что, сам того не осознавая, он позволил себе так нелепо, непоправимо привязаться. Но ненавидит ли Эндрю Нила? — Не больше, чем я ненавидел тебя раньше, — говорит Эндрю.       Нил поднимает глаза на Эндрю, узкие и оценивающие. Мгновение он настороженно смотрит на него, прежде чем уголок его рта подергивается. — Я уже на девяносто четырех? — спрашивает он, тон на грани дразнящего. Пробует воду. — На сотне.       Эндрю удовлетворенно наблюдает, как этот простой ритуал снимает напряжение с позы и выражения лица Нила. Выдох Нила почти похож на смех — хотя Эндрю быстро пресекает это веселье вопросом: — Что случилось с твоим лицом?       Он не особенно хочет знать, но ему это необходимо. Без конкретных деталей воображение Эндрю может разгуляться в темных направлениях и прийти к бесконечным ужасным возможностям. — Автомобильный прикуриватель. — Нил морщится.       Эндрю очень осторожно не реагирует. — А здесь? — говорит он, беря одну из рук Нила, чтобы она не сжимала одеяло на его коленях. — Больше того же самого, — говорит Нил, наблюдая, как пальцы Эндрю осторожно перебирают его собственные. — И… и ножи.       Эндрю позволил себе две полные секунды, чтобы ощутить всю степень своего гнева, прежде чем спрятать эмоции на задворках сознания. Сейчас это не принесет ему никакой пользы. Эндрю выплеснет ее позже, когда будет спарринговать с Рене или кидать мячи экси в нападающих. — Эй, по крайней мере, я больше не буду похож на своего старика, — говорит Нил с беззлобным смешком. — Это плюс.       Эндрю понял эту особенность Нила только несколько часов назад, после того как он набрал в Google Натан Веснински и увидел фотографию отца Нила. Эндрю всегда полагал, что коричневые контактные линзы Нила были лишь частью его (действительно ужасных) усилий по сохранению инкогнито. Но теперь Эндрю понимает, что Нил, должно быть, носил свои линзы так же, как Эндрю носит свои нарукавные повязки — чтобы скрыть болезненное прошлое от себя, как и от всех остальных. И Эндрю заставил Нила отказаться от них. — Где сейчас твой отец? — говорит Эндрю. — Мертв, — говорит Нил. — Мой дядя казнил его.       Жаль. Эндрю с удовольствием убил бы Натана Веснински. Не быстро, как Эндрю расправился с Тильдой. Медленно, часть за частью, как Натан расправился бы с Нилом.       То, что Натан не мешает, действительно упрощает приоритеты Эндрю. Ему нигде не нужно быть, кроме как с Нилом. Это удачно, поскольку Эндрю и Нилу нужно решить несколько важных вопросов. Для начала: — Ты знал, что он придет за тобой, — говорит Эндрю.       Нил неловко ерзает. — Ты нашел сообщения. — Очевидно.       Сначала Эндрю решил, что они от Рико. Ежедневный обратный отсчет времени до похищения выглядел именно как мелодраматический бред суперзлодея Рико. Но потом Эндрю и Кевин обнаружили телефонный звонок с номера 443, который был сделан за несколько минут до исчезновения Нила. Кевин покраснел, а в мозгу Эндрю произошло короткое замыкание от ярости, когда он понял, что Кевин знает что-то, чего не знает Эндрю. — Я думал, что смогу справиться с этим, — говорит Нил. — Ты думал, что должен справиться с этим, — поправляет Эндрю, потому что Нил явно не делал ничего, чтобы справиться с ситуацией, кроме как скрывать ее. — Хотя я сказал тебе после Эвермора, чтобы ты приходил ко мне, когда кто-то придет за тобой. — А я сказал тебе отпустить меня. — И я отказался, — огрызнулся Эндрю. — У нас была сделка. — Это была дерьмовая сделка, — огрызается Нил. — И все же сделка, — говорит Эндрю, — которую ты нарушил. Ты солгал мне. — Я не лгал, — слабо говорит он. — Я просто не сказал тебе. — Плечи Нила сгорбились.       Нет, это было не просто. Нил не сказал Эндрю, но он все равно поцеловал его. Он принял ключи от машины Эндрю, пообещал дать ему все, что угодно, если тот закроет Бингемтон, назвал дом в Колумбии домом. Он говорил о путешествиях на весенних каникулах и о переезде в Колорадо после окончания университета и позволил Эндрю представить себя в этом будущем.       Так много моментов за последние несколько недель казались Эндрю началом чего-то, а теперь он знает, что они не могли означать того же для Нила, если он уже смирился с тем, что его дни сочтены. — Ты должен был сказать мне, — говорит Эндрю. — Я знаю. — Почему ты этого не сделал? — Ты знаешь, почему.       Эндрю знает, потому что, к сожалению, он знает Нила. А это значит, что он также знает, что Нил ни на йоту не жалеет о том, что держит в секрете свою приближающуюся кончину.       Проблема Нила Джостена в том, что, несмотря на его яростный инстинкт выживания, он имеет удручающую тенденцию считать себя более заменимым, чем другие люди. Это странное сочетание, которое делает его невозможным для предугадывания. Нил одновременно тянется к Лисам и держится в стороне от них, боится и насмехается над Мориямами, пытается слиться с ними, но при этом постоянно оказывается в центре внимания.       Нил часто выглядит так, будто он пытается быть несколькими разными людьми одновременно. Возможно, это следствие того, что раньше он притворялся столькими разными людьми. — Мне жаль, — говорит Нил. — Не говори мне, что тебе жаль, — говорит Эндрю. — Скажи мне, что ты больше никогда не будешь мне лгать — или скрывать от меня что-либо — подобным образом. Потому что если ты это сделаешь, между нами все кончено. Все кончено.       Эндрю совершенно серьезно относится к этому. Он сделал больше исключений для Нила Джостена, чем для кого-либо другого в своей жизни, кроме Кэсс. Но даже Эндрю знает свои пределы. Может, у него и есть склонность к саморазрушению, но он, в общем-то, не мазохист.       Нил сглатывает, и, кажется, ему нужно мгновение, чтобы расслабить горло, прежде чем он скажет: — Я думал, что этого нет.       Эндрю вздыхает. Конечно, Нил должен быть сложным в этом. — Тогда ты еще больший дурак, чем я думал, — говорит Эндрю.       Нил смотрит на Эндрю, выражение лица меняется от удивленного до довольного и самодовольного. Но прежде чем он успевает сделать какой-нибудь остроумный комментарий, ухмылка, расползающаяся по его лицу, заставляет его снова вздрогнуть. — Ауч, — пробормотал Нил, потянувшись к повязке на щеке.       Эндрю кладет два пальца на локоть Нила, чуть выше бинтов. — Не надо.       Нил послушно опускает руку и тянется к Эндрю. Эндрю позволяет ему сцепить их пальцы, сохраняя при этом ослабленную хватку.       Эндрю ждет, что Нил ответит на его предыдущее требование о честности, но Нил, очевидно, отвлечен видом их соединенных рук и смотрит на них сверху вниз с тенью улыбки, все еще сохраняющейся на его лице. Эндрю гладит Нила по щеке, чтобы вернуть его внимание. — Больше никакой лжи, — говорит он.       Нил прислоняется к руке Эндрю и закрывает глаза. Эндрю точно знает, как многого требует от Нила — и он ненавидит, что ему приходится просить об этом, когда Нил уже выглядит таким хрупким и уязвимым на фоне стерильных белых простыней больничной койки. Эндрю внезапно и яростно желает, чтобы они вернулись в Лисью Башню, под плед Нила, где тот мог бы свернуться калачиком у груди Эндрю и прижаться лицом к его горлу. Но это не может ждать.       В конце концов, Нил открывает глаза, чтобы встретиться взглядом с глазами Эндрю, и говорит: — Больше никакой лжи.       Эндрю кивает и проводит большим пальцем по нежной коже под глазом Нила. Нил поворачивается к Эндрю, чтобы поцеловать центр его ладони — маленькая вспышка ощущений расцветает по всей ладони Эндрю и вверх по руке, обжигая все его нервы.       Этот жест настолько нежен, что часть Эндрю отшатывается от него. Та часть, которая еще вчера могла бы отдернуть руку или оттолкнуть Нила.       Почти потеря Нила меняет все.       Осознание того, что Нила больше нет, было чем-то вроде подъема на крышу Лисьей Башни. Иногда Эндрю забывает, как сильно он хочет быть живым, пока другой вариант не смотрит на него с высоты пяти этажей. Эндрю не понимал, как сильно он хотел — нуждался в Ниле, пока не столкнулся с ужасным, зияющим отсутствием Нила. Теперь Эндрю только и может, что сидеть в этом кресле и касаться Нила одними руками. Эндрю не мог отстраниться от него так же, как не мог сойти с края крыши. — Они все равно захотят знать все, — говорит Нил, кладя свою руку на руку Эндрю, чтобы прижать ее обратно к его лицу. — ФБР. Ты хочешь быть там, когда я им расскажу? — Ты хочешь, чтобы я был там? — Это избавит меня от необходимости повторяться, — говорит Нил. — Если мне все равно придется тебе рассказать. — Нет, — твердо говорит Эндрю. — Ты не должен.       Какой бы ни была честность Нила перед Эндрю в отношении его нынешней жизни, историю Нила до Пальметто он должен разглашать на своих условиях. И какую бы травму Нил ни раскрыл бы у федеральных агентов в комнате для допросов, он не будет добровольно торговать ею; она будет извлечена силой, и Эндрю тошно представлять себя там против воли Нила. — Что если… что если я захочу рассказать тебе? — говорит Нил.       Осторожная открытость в его голосе вызывает боль в груди Эндрю. — Тогда я бы послушал, — говорит Эндрю.       Нил тяжело сглатывает, и его руки крепко сжимают руки Эндрю. — Я хочу, чтобы ты был там, — говорит Нил, тихо, но уверенно. — Тогда я буду там. — Нет такой силы, которая могла бы остановить его.       Нил снова улыбается и, кажется, готов сказать что-то еще, но его прерывает зевок, от которого он морщится. — Тебе нужно поспать, — говорит Эндрю. Допрос в ФБР, скорее всего, будет долгим. Двадцать два города — это очень много.       Нил, должно быть, устал, потому что он не возражает. — Ты останешься? — говорит он.       До тех пор, пока Нил будет позволять ему. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Я всегда хотел, чтобы ты остался, — говорит Нил так мучительно искренне, что Эндрю морщится. — Эй, это ты сказал мне быть честным, — добавляет Нил, совершенно довольный собой. — Я сказал, не лги мне, не говори… — эти слова проникают в грудь Эндрю и сжимают ее.       Нил ухмыляется. — Заткнись, — говорит Эндрю.       Нил ухмыляется шире. Эндрю надеется, что это больно. — Если ты остаешься, поднимайся сюда, — говорит Нил, похлопывая по матрасу рядом с собой. — Не указывай мне, что делать, — говорит Эндрю, даже когда снимает ботинки и забирается рядом с Нилом.       Нил поворачивается на бок, чтобы как можно сильнее упереться в Эндрю, не сместив его капельницу, и в итоге его согнутые колени упираются в вытянутые ноги Эндрю, одна поврежденная рука зажата в толстовке того, неповрежденная щека лежит на его плече. Эндрю обхватывает Нила за спину, чтобы поддержать его. — Удобно? — сухо спрашивает Эндрю, потому что этого действительно не может быть. — Да, — отвечает Нил и прижимается ближе.       Эндрю смотрит вниз на руку, которую Нил держит в ткани над его сердцем, и ненавидит, что его следующая мысль — как долго Нил будет отлеживаться из-за травм, и как невыносимо он будет к этому относиться. Чертовы Нил и Кевин, дающие даже Эндрю туннельное экси зрение. Они слишком долго были вдали от Колумбии. Эндрю хочет домой.       Он хочет взять Нила с собой. — Спасибо, — пробормотал Нил. — За то, что пришел. — Не благодари меня. — Не отвергай мою благодарность. — Она неуместна.       Эндрю приехал сюда столько же для себя, сколько и для Нила — может быть, даже больше. Не похоже, что Эндрю много делает для Нила. Его присутствия слишком мало, слишком позднее.       Эндрю не знает, как быть… этим. Человеком, который удержит Нила после того, как все насилие закончится. Насилие, которое может совершить Эндрю. Эндрю защищает, нападая. Но желание ударить ножом любого, кто хоть как-то не так посмотрит на Нила, не помогает Эндрю, пока он сидит на больничной койке с Нилом, прижавшимся к его боку.       Это кажется неправильным для такого человека, как Эндрю, проводить большим пальцем по бедрам Нила в такт звуковому сигналу его пульсометра, проводить пальцами другой руки по костяшкам Нила, чтобы заставить его ослабить смертельную хватку на толстовке Эндрю, притягивать Нила ближе, когда звук включающейся системы отопления, вентиляции и кондиционирования заставляет Нила вздрагивать.       В то же время мысль о том, что кто-то еще сидит здесь с Нилом, вместо Эндрю, является для него проклятием.       Словно следуя за мыслью Эндрю, Нил спрашивает: — Как остальные?       Трудно заботиться о ком-то еще, когда волосы Нила прижимаются к щеке Эндрю, а его дыхание слегка касается его ключицы, но беспокойство в голосе Нила требует внимания. — Хорошо, — говорит Эндрю. — Никто серьезно не пострадал во время мятежей. Лисы остановились в мотеле в городе.       Эндрю ожидал, что Нил почувствует облегчение, но пальцы того беспокойно подергиваются в пальцах Эндрю. — Люди моего отца начали эти мятежи, — говорит Нил, его голос тяжел от чувства вины. — Я подверг всех опасности.       Эндрю обдумывает это. — Ты не мог предугадать план своего отца, — говорит он. — И все Лисы получали более серьезные травмы на площадке.       Эндрю снова ожидает, что Нил успокоится, но тот молчит. Эндрю ждет. — Теперь они знают правду или хотя бы часть ее, — говорит Нил и поворачивается лицом к плечу Эндрю. — Что, если я им больше не нужен?             Эндрю думает о том, как Бойд маниакально вышагивает по автобусу, Рене на сиденье рядом с ним с молитвенными четками, Ники близок к слезам. Иногда Эндрю действительно думает, что кривая обучения Нила — это горизонтальная линия. — Я поражен, что за мной сюда не последовали, — говорит Эндрю. — Не то чтобы было бы очень трудно протащить сюда семь человек, очевидно.       Нил резко выдыхает через нос от удовольствия. — Да, наверное. Но я рад, что ты пришел один.       Сдавливание в горле Эндрю делает невозможным ответ. — Я не думал, что когда-нибудь получу это снова, — тихо признается Нил, заключая руку Эндрю в обе свои. — Я думал, что прощаюсь.       Эндрю не нужно спрашивать, что Нил имеет в виду. Он может представить себе эту сцену с четкой, кристальной ясностью. Он понял, что что-то не так, как только Нил вошел в вестибюль раздевалки. Не из-за охранников, стоящих по обе стороны от Нила, а из-за выражения его лица.       Нил становится самым неуправляемым после игр экси — его сводит с ума ликующее бесстрашие, которое заставляет его делать глупые вещи, например, издеваться над Воронами в прямом телеэфире, что заставляет Эндрю хотеть делать глупые вещи, например, целовать Нила в прямом телеэфире.       Когда Нил вышел из душевой после матча с Бингемтоном, Эндрю был готов к победной улыбке Нила, обжигающе яркой, как гребанное солнце. Может быть, к раздражающему, но терпимому спору между Кевином и Нилом о том, что они могли бы сыграть лучше. Может быть, к мимолетному взгляду, который подсказал бы Эндрю, были ли у Нила те же идеи о том, как выплеснуть избыток энергии, когда они вернутся домой.       Но когда Нил действительно вошел в комнату, где ждали остальные Лисы, его движения были медленными и скованными, а выражение лица — сдержанным. Это было неправильно. Все неправильно. — Привет, Нил, — сказал Ники, тоном и выражением лица слегка поддразнивая, совершенно, блять, не обращая внимания. — Мы уже начали думать, что ты там утонул. — Мне жаль, — сказал Нил, и его голос тоже был неправильным. Все неправильно.       Эндрю привык к тому, что все вокруг не замечают очевидного, но все же было чертовски поразительно, что Лисы продолжали собирать свои вещи вокруг них, как будто Нил не был явно на грани приступа паники.       Эндрю пересек комнату и встал напротив Нила, который, очевидно, пытался сохранить нейтральное выражение лица, но у него это получалось далеко не так хорошо, как у Эндрю. Суровость вокруг глаз Нила и искривление его рта могли бы выдать его, если бы не возбужденное сжимание его рук.       Эндрю окинул Нила пристальным взглядом. Эндрю никогда не был бастионом эмоциональной стабильности, но он обнаружил, что когда Нил расстроен или напуган, он цепляется за твердый взгляд, как за спасательный круг во время шторма.       Когда Нил открыл рот, Эндрю приготовился к его обычному «Я в порядке». Эндрю не был готов к словам: «Спасибо. Ты был великолепен».       Что, блять, это должно было значить?       Эндрю был настолько ошарашен, что не успел сформулировать ответ до того, как Ваймак вытолкал их всех из раздевалки.       Эндрю знал, что Нил не мог благодарить его за то, что он закрыл ворота, потому что Нил говорил с такой же ужасной искренностью, как «если это значит потерять тебя, то нет» и «я хочу вернуться за тобой» и все другие ужасные односложные фразы Нила, после которых Эндрю чувствовал себя вывернутым наизнанку. Но Эндрю не мог понять, за что Нил благодарит его, и уж тем более, почему ему нужно было делать это именно тогда, в пахнущем сыростью холле раздевалки, в окружении дюжины других людей.       Только когда Эндрю сидел в автобусе в Балтимор рядом с Рене, когда произошел один бунт и одно откровение, изменившее принципы парадигмы, Эндрю понял, что Нил сказал ему свои последние слова. Благодарность и честный комплимент. Лучшее и худшее прощание в жизни Эндрю.              У Эндрю есть минута, чтобы просто сосредоточиться на физических доказательствах Нила: тепло его тела вдоль бока Эндрю, вдохи и выдохи под рукой Эндрю, вес его головы на плече Эндрю. — Ты выжил, — говорит Эндрю, напоминая себе не меньше, чем Нилу. — Ты вернулся. — И я останусь, — говорит Нил.       Рука Эндрю крепко сжимает бедро Нила. — И ты останешься, — соглашается он и прижимается ртом в не-совсем-поцелуе к макушке Нила. Как и поцелуй Нила в его ладонь, это нежнее, чем Эндрю обычно позволяет себе, но в данный момент это кажется единственным правильным решением.       Эндрю, должно быть, прав, потому что Нил радостно ерзает на его боку. Эндрю делает пометку сделать это в будущем. У них есть время.