Часть 1
21 января 2023 г., 10:52
В тот зимний вечер я возвращался из гостей раньше отца.
Мне не хотелось выходить в стылую ночь, но даже тёплая светлая гостиная и грог потеряли свою привлекательность, когда отец и мистер Уигби пустились в рассуждения и споры о стычках с французами в американских колониях, о том, будет ли война и возрастут ли нужды короля Георга в сукне для мундиров. Мой отец был торговцем шерстью, и от этого напрямую зависел успех его дел.
Сославшись на больную матушку, что было чистейшей правдой, я надел шляпу, завернулся в плащ и, под ворчание отца о грабителях, подстерегающих в темноте тех, кто разгуливает в одиночку, вышел на тёмную пустую улицу.
Несмотря на опасения отца и недобрую славу улиц ночного Лондона, мне не встретились ни разбойники, ни прочие лихие люди. Промозглую тишину среди спящих домов нарушали лишь мои шаги. Я шёл быстро, холодный воздух бодрил, в голове прояснялось после натопленной гостиной и усыпляющих разговоров. До дома было около двух миль, и я, как обычно, завёл мысленный разговор под монотонный шаг.
Мне всё чаще казалось, что отец несправедлив ко мне. Я и раньше порой не понимал его, но подчинялся, полагая, что ему лучше знать. Едва повзрослев, я начал тогда ещё безуспешные попытки понять причины той чёрствости, что ощущал на себе не только я, но и все домашние. Пусть та церковь, лону которой мы принадлежали, и провозглашала чистоту веры и скромность в жизни, меня всё же мучал вопрос: отчего отец настолько противится всему, приносящему даже самую невинную радость? Я почти никогда не видел, чтобы он смеялся или улыбался. В гости он ходил, чтобы обсуждать дела. Его не радовали ни солнечный весенний день, ни сдобный пирог, на удачные сделки он реагировал едва ли парой слов, зато дома не скупился на обличения и обвинения в легкомыслии.
Даже наш преподобный не отчитывал так своего сына и не выговаривал ему за те незначительные проступки, за которые меня наказывал отец. Из-за этого мне бывало неловко перед друзьями, и я изо всех сил старался скрыть от него, как трачу редкое свободное время. О девушках я тогда и думать не смел, хоть мне и нравились некоторые, а мой лучший друг сказал, что слышал, как его сестра с подругой шушукались обо мне, называя «миленьким».
Тот вечер, как и весь декабрь, выдался бесснежным. Улицы, не укрытые белой пеленой, казались особенно тёмными. В слабом свете моего фонаря то и дело блестела корочка льда, и тогда я, на мгновение оставив размышления, обходил замёрзшую лужу, внимательнее смотря под ноги.
Ещё одна мысль занимала меня. Отец растил нас, своих детей, в праведности. Но почему он был так скор и непреклонен в осуждении и избыточен в наказаниях, если почитаемое им Писание говорит о любви к ближнему, прощении и милосердии? Отчего сразу предполагал пороки и худшие мотивы за словами и поступками, и никакое раскаяние и мольбы не могли тронуть его сердце?
Почему милосердие для него означало беспощадность ради будущего спасения, а не сострадание и руку помощи?..
Один раз я осмелился поспорить с ним об этом, едва вступив тогда в пору отрочества. За дерзость отец высек меня, и, пока я застёгивал штаны, сказал, что я мал и неразумен, чтобы толковать Писание, и что пойму его, когда сам обзаведусь семьёй. Тот вечер я провёл, стараясь не садиться, и взял себе на ум больше не пререкаться с ним. «Это для твоего же блага, я хочу уберечь тебя от ошибок, о совершении которых ты потом будешь жалеть», — кажется, я и сейчас слышу его голос как наяву.
В поиске ответов я думал, будто что-то недопонял или пропустил в Библии. Я вызывал в памяти знакомые стихи и пытался отыскать в них потаённый смысл. Но строки, которые приносили душевное спокойствие и утешение в самые тяжёлые часы, оставались всё такими же однозначными.
Сам того не заметив, я почти перешёл на бег. Мне стало жарко, и я сдвинул шляпу на затылок. Проходя мимо тёмной громады церкви, я подумал, что сама мысль о творящейся со мной несправедливости, перед которой я пока бессилен, была свербящей и обидной.
И всё же я любил отца. Каждый раз, стоило появиться обиде, я пытался убедить себя в его правоте.
Тем не менее я утомился и от невозможности наконец определиться со своим отношением к нему, и от того, что не мог уже полностью доверять, как прежде.
К дому я подходил, так и не разрешив сомнений. Я бы с удовольствием прошёл ещё милю-другую, но мне хотелось проведать матушку, да и отец бы мог начать выпытывать, где я был, вздумай он уйти из гостей вслед за мной.
Я как можно тише открыл дверь своим ключом, не желая никого тревожить. Дом встретил тишиной и темнотой, и я начал растирать руки. Ощущение тепла быстро оказалось обманчивым, когда я снял плащ, и, не распалённый более быстрой ходьбой, почувствовал, что начинаю мёрзнуть.
В моих планах было проведать матушку и сразу отправиться спать, как вдруг моё внимание привлёк очень тихий звук из глубины дома. Мэри, наша кухарка, как и другие слуги, в это время уже прекращала все дела. На цыпочках я прокрался на кухню — мне показалось, что звук шёл именно оттуда. На пол около двери падали слабые, колеблющиеся отсветы. Недоумевая и тревожась, почему в такой час не погашен огонь, я заглянул, стараясь не шуметь.
На столе горела одинокая свеча в медном подсвечнике, лишь слегка разгоняя мрак под низким потолком. Со стороны двери она была заслонена высоким белым кувшином, очевидно, чтобы привлекать как можно меньше внимания. Здесь было теплее, чем в остальном доме: в очаге ещё вспыхивали последние угольки. За столом спиной ко мне сидела девушка. Она держалась очень прямо, её руки неторопливо двигались, и время от времени я слышал тихий стук приборов о тарелку.
Пару мгновений спустя я узнал свою кузину Джорджиану.
Она полностью осиротела несколько месяцев назад, и матушка, её родная тётка, вопреки ворчанию моего отца, всё же упросила приютить её: я не слышал, чтобы у неё оставались другие близкие родственники.
Едва я вошёл, кузина вздрогнула и обернулась. Увидев меня, она как будто облегчённо выдохнула. Перед ней стояла тарелка с парой кусков яблочного пирога, что Мэри испекла утром, и у одного куска уже не хватало доброй половины. Моего носа коснулся тонкий сладкий запах.
— Джереми!.. Вы напугали меня до полусмерти.
Она вздохнула, облегчённо закрывая глаза. Как мне показалось, они были слегка покрасневшие и припухшие, словно она плакала недавно.
— Я уж думала, что это так рано вернулся дядюшка, а я не услышала.
— Он наверняка всё ещё в гостях. Простите, что напугал… Подождите, разве отец не запер вас?
Кузина к этому моменту встала из-за стола и сейчас стояла в нескольких шагах от меня. Услышав мой вопрос, она тихо вздохнула, прикрыв глаза, и принялась рассеянно перебирать складки подола своего чёрного платья. Неверный свет свечи почти не рассеивал полумрак, в котором её бледное лицо, руки и грудь были единственными светлыми пятнами. Кузина молчала, то ли чувствуя себя виноватой, то ли из гордости не желая оправдываться.
— Джорджиана, я… Вы не так поняли… Я никому не скажу, даже и не собирался. Я просто думал, что отец запер вас в комнате на ключ.
— Я испугалась, что дядюшка рассчитает Мэри, узнай он, что она меня выпустила и дала пирог. А меня снова накажет.
— Я не скажу отцу ни про вас, ни про Мэри.
— Спасибо, Джереми…
Я почувствовал себя неловко и захотел исправить положение. В этот момент мне стало особенно жаль кузину, нахмурившуюся, стоящую чуть отвернувшись от меня, с маленьким чепчиком, едва прикрывающим макушку — единственное, что сейчас в её тёмном наряде напоминало о том времени, когда она жила в родительском доме (сёстры и матушка носили чепцы побольше, почти полностью закрывающие волосы).
Я помню, какой потерянной она была первые недели после известия о смерти её отца на другом краю света. В своих светлых платьях, казавшихся мне такими нарядными, кузина выглядела неприкаянной среди нашей семьи, тихо молившейся перед трапезой, в чёрном. Несколько раз я видел, как она сидела, молча застыв над тарелкой, глаза её были полны слёз, и она отчаянно пыталась спрятать судорогу, искажавшую её губы. Голос моего отца был единственным, что нарушало тогда тишину, кроме её тщательно сдерживаемых всхлипов или глубоких медленных вздохов, и он обычно велел не обращать на неё внимания. Несколько раз матушка, приобняв её, молча уводила к себе, невзирая на тяжёлый пристальный взгляд отца.
Сначала Джорджиана, как и все девчонки тогда, казалась мне просто плаксой. Потом я решил, что она ещё и зазнайка, стоило ей немного освоиться. Она порой рассказывала что-то, о чём я не имел понятия, и мне казалось, что она делает это нарочно, чтобы похвастаться своими знаниями. Особенно меня задевало, что она иногда при этом улыбалась. Мне казалось, она насмехается и считает меня невеждой.
— На улице не слишком дурная погода? — Джорджиана наконец нарушила молчание, отвлекая меня от воспоминаний.
— Промозглая, но не совсем уж невыносимая…
Она едва улыбнулась и кивнула, и меня не покидало ощущение, что она хочет сказать что-то ещё, внимательно смотря на меня.
Кузина принадлежала к иному кругу, нежели наша семья, и разница лежала вовсе не в имущественном положении. Отец неодобрительно относился к англиканам. В её кругу было естественно улыбаться и смеяться, ходить в театр, читать иные книги, танцевать и петь. Всё это мой отец называл тщеславием и пустыми забавами дьяволу на радость.
Он никогда не упоминал даже имени моей тётки, отвечая на прямые вопросы молчанием или фырканьем, так что довольно быстро я понял, что разговоры о ней и её семье в нашем доме под запретом. Повидать свою старшую сестру матушка ездила всегда одна, беря меня только когда отец тоже отлучался.
Поначалу я не понимал, что мешает кузине попросту следовать нашему образу жизни во всём, если уж она живёт у нас, и ни в чём не перечить моему отцу. Мне тогда было трудно до конца понять, каково это — потерять обоих родителей, покинуть родной дом и попасть в иной уклад. Но со временем и после нескольких разговоров с матушкой с глазу на глаз я стал относиться к ней терпимее. По поручению отца Джорджиана занималась грамотой с моими младшими братьями и сёстрами, и хоть ей это приходилось не совсем по душе, она была терпелива с ними. Меня тронуло, с какой радостью она как-то приняла от меня дешёвые леденцы с ярмарки и даже поделилась с малышнёй, хоть и тяготилась их обществом, особенно когда они мешали ей украдкой от отца читать те книги, что я тайком добывал по её просьбам.
Я стал проявлять к ней больше участия. Она не оставила моё внимание незамеченным, и мы стали больше разговаривать, когда выдавалась свободная минутка. Всё же кузина интересно рассказывала про всякое, что читала в книгах, да так, что со временем подбила на их чтение и меня.
Отец не одобрял наших частых разговоров, и однажды как-то сказал держаться подальше от «этой неблагодарной вертихвостки», стараясь услать меня, стоило только появиться случаю. К тому же мне недавно исполнилось семнадцать, и он видел меня своим помощником в делах, даром что я уже почти сравнялся с ним ростом. Не помню точно, сколько тогда было лет кузине, но она была то ли моей ровесницей, то ли немного младше.
Свеча то и дело потрескивала, но её огонёк оставался ровным. Я не знал, что сказать ещё, а уходить просто так мне не хотелось. Молчала и Джорджиана, стоя около меня и не возвращаясь за стол. Смотря то на собранные в мелкие складки у локтей рукава её сорочки, едва выглядывающие из-под платья, то на светлую прядь, выбившуюся из простой причёски и чуть касающуюся шеи, я напряжённо пытался найти новый предмет для разговора. Она, кажется, тоже смотрела на меня. Холод уже не чувствовался, наверное, я успел согреться: очаг ведь погас совсем недавно. Наши тени неподвижно застыли на дальней стене.
— Руки очень болят? — спросил я, помня, что отец наказал кузину линейкой, и наконец посмотрел ей в глаза.
Светлые, серые как дождливое небо, они сейчас как-то странно блестели на её осунувшемся лице. Она было встретилась со мной взглядом, но тут же отвела его.
— Нет, это… это ничего. Я снова не углядела за детьми, и они испортили книгу, — она досадливо вздохнула.
— Они порой чересчур непослушные, — бросил я, желая как-то её утешить.
На мою радость, она улыбнулась и снова посмотрела на меня.
— Да, пожалуй. Но я понимаю, что дядя не рад мне… Вы, должно быть, замёрзли, пока добирались до дома. Хотите, я поделюсь с вами пирогом? Попробуйте, он очень хорош!
Я взял в рот маленький кусочек, нежный и сладкий. Пирог был действительно выше всяких похвал. И всё же я отодвинул тарелку.
— Спасибо, но лучше вы съешьте оба куска сами. Я-то ел довольно, а вы… Вы не ели весь день… Джорджиана, поверьте, мне очень жаль, что отец высек вас линейкой по рукам и закрыл без еды!.. — выпалил я, чувствуя себя бунтовщиком.
Мне показалось, что в этот раз взгляд кузины был дольше, а щёки слабо порозовели.
— Спасибо за ваше участие, Джереми. И… за то, что читали мне книгу через дверь. И за леденцы. И за всё… Я… Мне было бы куда тяжелее здесь без вас. — Её голос дрогнул и стал приглушённее. — И без тётушки, — добавила она.
В этот момент мне вдруг очень захотелось сказать или сделать что-нибудь доброе для неё, что только могло быть в моих силах. В моей груди как будто зажёгся огонёк, небольшой, но тёплый и пробивающийся сквозь темноту, как маленькая свеча, что горела на столе.
Я осторожно взял её нежные руки в свои и медленно развернул тыльной стороной к себе. Краем взгляда я видел, что она смотрит мне в лицо, но в тот момент я не мог отвести взгляда от её рук.
Тонкие поперечные полосы виднелись от запястий до узких манжет её сорочки у локтей. Какие-то из них были ссадинами, а какие-то уже налились тёмным, превратившись в синяки.
Замерев, я некоторое время безмолвно смотрел на них, не зная, что сказать. Я даже не сразу заметил, что задержал дыхание. Лишь чувствовал, что внутренний голос, обычно оправдывающий отца, теперь впервые молчит, да в горле будто застрял ком. Никакая сила сейчас не заставила бы меня отпустить эти тонкие руки с кровоподтёками и следами узкой линейки, которую пустил в ход мой отец.
Я вдруг понял, что все мои сомнения насчёт его неправоты разом пропали, что я теперь знаю достаточно, чтобы судить о нём.
Дар речи наконец вернулся ко мне.
— Джорджиана… Простите, что я был жесток к вам, когда вы только поселились у нас… И что вы встретили такой приём от моего отца. Он чёрств и несправедлив, особенно к вам.
«Я не хочу, чтобы ты тратил время за пустопорожними разговорами с этой змеёй», — вдруг вспомнились мне его тихие слова, которые кузина, подозреваю, случайно могла услышать.
Она едва ощутимо сжала мои пальцы, и у меня пересохло в горле, а запах яблочного пирога как будто усилился.
— Я… я называл вас плаксой и злился, когда вы улыбались, рассказывая про Наветренные и Подветренные острова в Южных морях и почему они так называются, а я про них и не слыхал. Я думал, вы насмехаетесь над моим невежеством…
— Вовсе нет! — она произнесла это быстрее обычного и тут же сбилась. — Наоборот, я хотела показаться дружелюбной, и чтобы вам было интересно…
— Простите меня, — ещё раз произнёс я.
Вдруг мне в голову пришла шальная мысль, и я быстро склонился над её руками. Я уже не вспомню, где и когда я впервые видел, как джентльмены из круга, к которому принадлежала кузина, целуют руки дамам. Я не был уверен, когда это уместно, но осторожно повернул ладонями вниз её руки и по очереди поцеловал каждую.
Тут же, отпустив её руки и распрямляясь, я молча отругал себя за эту выходку. Боясь встретить её смешок — вдруг я чересчур неуклюж и это было глупо? — посмотрел на неё. Но Джорджиана не смеялась.
Она еле слышно сглотнула. В теплом сиянии свечи я видел, как её щёки ещё сильней порозовели.
— Джереми… — её голос дрогнул.
— Да? — почему-то прошептал я.
— Вы когда-нибудь целовались? — она внимательно посмотрела на меня и тут же опустила глаза.
— Нет, — всё так же шёпотом ответил я. — А вы?
Она покачала головой и тихо сказала:
— Тоже нет.
Мне стало жарко, так, что захотелось снять камзол, но я стоял как истукан.
— Вы… вы бы хотели узнать, как это?.. — совсем тихо спросила она.
У меня пересохло в горле, и я сделал шаг, подойдя совсем близко. От неё веяло едва ощутимым теплом.
Не в силах что-либо сказать, я лишь медленно кивнул.
В глазах Джорджианы, как мне почудилось, мелькнул озорной огонёк. Она помолчала некоторое время, а потом её губы на мгновение тронула улыбка.
— Так поцелуйте же меня.
Моё сердце колотилось в горле, и я не мог что-либо ответить. Чувствуя, что мне стало ещё жарче, я медленно склонился к ней и прикоснулся к её губам. Они были тёплые, мягкие и очень нежные. Я сильнее прижал свои губы к её на несколько мгновений, показавшихся мне невероятно долгими, жаркими и блаженными, а потом медленно отстранился.
— Как вам?.. — пытаясь поймать дыхание, спросил я.
Вместо ответа она приподнялась на цыпочки и быстро и сухо сама поцеловала меня.
Меня словно лихорадило, я нащупал её руку, чувствуя, как её пальчики дрожат.
Я ответил на её поцелуй, сначала также сжав губы, а потом расслабив их и чуть раскрыв. Я никогда ещё не целовался, но мне казалось, что это будет приятно, расслабиться и поцеловаться более нежно и долго. Чувствуя, что голова кружится, а сердце стучит в висках, я осмелился обнять её другой рукой за талию, ощущая жёсткость корсета, и она в ответ слегка сжала мои пальцы своими. Я нежно провёл едва раскрытыми губами по её губам, и она снова поцеловала меня в уголок рта. Стараясь не быть чересчур настойчивым, я всё же горел, и мне хотелось лишь снова и снова гладить её пальцы и целовать эти мягкие губы.
— Не гонись за женской красотой и усладами, которыми она прельщает, Джереми, — как-то сказал мне отец. — Это разобьёт тебе сердце и погубит душу. Ищи лучше хорошую честную жену.
Складки у его губ исказились, и он горько усмехнулся.
Мы одновременно прекратили поцелуй и посмотрели друг на друга. Губы Джорджианы, из бледных ставшие тёмно-розовыми, остались чуть приоткрытыми, а в глазах было что-то, из-за чего я не мог отвести взгляд: они словно тепло сияли, смотря на меня. Мне порывисто захотелось гладить её по лицу, по рукам, заключить в объятия и покрывать ласковыми поцелуями, а потом ненадолго прерывать их, чтобы снова увидеть этот нежный взгляд.
Снова склонившись, я поцеловал её в щёку, не отрываясь, опустился ниже, и в этот раз губы её не были так плотно сжаты и подались мне навстречу. Очень осторожно я попытался притянуть её вплотную к себе, и её юбка задела мои ноги, но сразу почувствовал, как её вторая рука мягко упёрлась мне в грудь.
И тут в тишине холодного дома раздался звук поворачивающегося в замке ключа.
Джорджиана тут же мягко освободилась из моих объятий, всё ещё дрожа, — то ли от холода, то ли от волнения, то ли от того же чувства, что без остатка объяло меня, кружа голову и переворачивая мир с ног на голову.
Она глубоко вздохнула несколько раз, её щёки были залиты ярким румянцем.
— Мне очень понравилось, Джереми… — её грудь взволнованно поднималась и опускалась.
В следующее же мгновение она бесшумно выскользнула из кухни, оставив призрачное ощущение тепла в моих руках, жар на губах и огонь в груди. И вовремя — отец подходил уже совсем близко, и моё сердце заколотилось ещё сильнее.
Признаться, сейчас мне были противны даже его шаги, медленные и тяжёлые. Я вспомнил о следах на руках кузины.
Я торопливо сел за стол и откусил от пирога, чтобы отец думал, будто это я его ел. И чтобы заодно скрыть охватившее меня волнение.
Едва понимая, что отец говорит мне, я отвечал, что внезапно проголодался и нашёл пирог. Я впервые безразлично пропустил его ворчание мимо ушей и, сидя как на иголках, с пылающим лицом, не мог дождаться, когда он уйдёт, испытывая гневную неловкость за то, что не встану и не выскажу ему всё в лицо прямо сейчас.
«Чего стоят твои поучения, всё, что ты говоришь, вся твоя вера — чего они стоят без любви и прощения?!» — хотелось крикнуть мне. Лишь мысль о том, что я могу выдать кузину и Мэри, останавливала меня. Уж не знаю, догадывался ли он, что произошло на самом деле, но яблочным пирогом он попрекал меня ещё долго, отпуская язвительные замечания при всей семье, спрашивая, отчего я так злюсь при этом.
Та пропасть, что пролегала между мной и отцом почти всю мою взрослую жизнь, не разверзлась в этот вечер. Но именно тогда появилась первая глубокая трещина, когда внутренний голос, защищающий отца, впервые замолчал в моей душе.
Мы не разговаривали годы и примирились перед самой его смертью. Из разговоров с ним и своих размышлений я уверился, что он был глубоко несчастным человеком. Надеюсь, наше примирение облегчило его кончину. К тому времени я сам стал главой большого семейства, и когда кто-то из моих детей совершает проступки, я всегда вспоминаю слёзы кузины и отвращение к отцу, впервые охватившее меня в тот стылый зимний вечер. Я стараюсь растить детей в доброй вере, настоящей любви и милосердии и, смею надеяться, это даёт свои плоды, потому что ещё ни разу я не видел страха или горечи в их глазах, обращённых на меня.
Возвращаясь в пору моей юности, скажу, что матушка скоропостижно скончалась вскоре после того вечера, и наш дом застыл в молчании и горечи. Отец всё чаще старался услать меня из дома и поговаривал, что меня пора отправить к его брату в Йоркшир набираться опыта. Всё чаще случались ссоры между ним и Джорджианой, всё чаще он запирал её с глаз долой, и о том, чтобы даже перемолвиться с ней словом с глазу на глаз, часто не было и речи, и я смог лишь обменяться с ней несколькими короткими записками за всё то недолгое время, что оставалось нам жить под одной крышей.
После безобразной ссоры, когда отец оскорбил её покойных родителей, на что кузина ответила, что лучше бы он умер вместо них или моей матушки, и отец было попытался наказать её розгами, в нашем доме вспыхнул пожар. Уж не знаю, была ли в этом вина Джорджианы — она была заперта, а из слуг никто не мог или не хотел сказать ничего определённого. Но её комнату после переполоха, которого было куда больше, нежели дыма в самой дальней от спален комнате, нашли открытой, а её самой нигде не было.
Джорджиана как в воду канула после исчезновения из нашего дома. На следующее утро отец проклял её, и мне, признаться, стало жутко, когда я увидел, как исказилось в тот момент его лицо. Больше её имени не звучало в нашем доме, и я впоследствии ничего не мог узнать о ней, как бы ни старался: все следы терялись.
Однако же я уверен, что у неё всё хорошо, и она не сгинула на улицах Лондона или холодных ночных дорогах Корнуолла.
Не далее как несколько дней назад в мой дом в Бостоне, в совсем молодой новой стране, пришло письмо, небольшой конверт гладкой дорогой бумаги. Не было ни обратного адреса, ни подписи, но стоило мне прочесть три строки быстрым острым почерком, как я уверился, что Джорджиана жива и в порядке.
«Милый кузен Джереми!
Желаю Счастливого Рождества вам и вашей семье и хочу искренне поблагодарить вас за то, что были когда-то добры к одинокой печальной душе. Простите, что в спешке пишу столь скупо.
P.S. Надеюсь, вы не разлюбили яблочные пироги.»
