Поле с новостройками

      Ты ведёшь меня по какой-то тропе, она извилистая и прерывается камнями, по которым приходится взбираться чуть выше. Моя рука в твоей, и ты улыбаешься, а в твоих глазах отражаются голые ветви городского парка. В него ходят только местные с собаками, а по тропам никто не ходит и подавно. Выбрать настолько клишированное место — это нужно постараться. Конверсы чуть шлёпают по луже, мать меня убьёт, но ты на это внимания совсем не обращаешь. Тебе вообще поебать так-то. На меня тоже, хотя ты ведёшь меня дальше по дороге, значит, возможно, я тебе нужен. Хотя бы для такой прогулки. Звучит обнадеживающе, но немного отчаянно, словно я пытаюсь зацепиться за любой случай, чтобы с тобой погулять, что верно, то верно, но мне не хочется этого признавать. Тем более ты всегда зовёшь меня сам, а я уж соизволю с тобой пройтись. Мама мне пизды дать за это не должна, скорее наоборот — Миша ей нравится. Значит, прогулка с тобой не должна меня ранить. Хотя я не вернулся домой как нужно — к шести, и вместо этого пошёл с тобой гулять. Я написал маме, но не думаю, что это избавит её от злости. И почему мысли всегда возвращаются к моей маме?       Ты говоришь, что похож на лесбиянку. В таком случае, я похож на твою девушку. Потому что всегда с тобой, рядом. Потому что мне не раз угрожали, чтобы я отстал от «моего краша», ведь ты действительно пользовался большим интересом у девушек, но при этом всегда держал меня рядом. Звучало так, будто я твоя вещь. Меня это не гложет, просто смущает немного, но я не выдаю себя, потому что ты и не спрашивал. С тобой легко, ведь обычно мы молчим. С тобой легко, ведь ты слабо улыбаешься, начиная бежать быстрее, пока я еле за тобой успеваю. С тобой легко, ведь я очень хочу, чтобы ты меня просто обнял, но я никогда не скажу об этом, ведь обычно мы молчим.       Твоя рука тёплая и мягкая и я — якобы случайно — немного задеваю кончиками пальцев твои костяшки. На них слабые потёртости, ведь сцена старая и жёсткая, а ты опять играл Меркуцио в краткой пародии балета и всё время неудачно падал на кулаки, забывая подставить локти, чтобы сделать страховку, как меня учили на дзюдо. Я часто рассказывал тебе об этом, а вследствие напоминал, но ты будто специально приходил с кровоточащими костяшками, чтобы выслушивать мои нотации о том, что: «Ты опять руками уебался? Как же ты меня достал! Миш, ты в следующий раз туда в варежках пойдёшь», — и потом я доставал перекись водорода с салфеткой (потому что мама ватными дисками пользоваться не разрешала) и аккуратно протирал твои руки, пока ты немного улыбался, иногда шутя о том, что у тебя руки скоро отвалятся. Я никогда не смеялся, а только укоризненно с прищуром на тебя смотрел, и ты тут же замолкал, но лыбу давить не переставал. И я сам еле сдерживал смешок, думая, что в следующий раз точно возьму йод, чтобы ты замолкнул. Но до этого никогда не доходило.       Ты крепче сжимаешь мою ладонь, дышишь загнанно, ведь зачем-то бежал со мной по этой тропинке, и останавливаешься резко, я еле удерживаю равновесие, но ты поддерживаешь меня за руку.       — Мы пришли, Андрюх, пришли… — говоришь мне, а я оглядываюсь по сторонам, ведь оказывается, всё это время смотрел только на тебя или себе под ноги, чтобы не грохнуться. Уголок парка, окраина почти, и витает запах зелени и сырости, как после дождя. Мы стоим на крайней асфальтированной велосипедной дорожке, заросшей подорожником и всеми возможными растениями, что можно смело составлять травник; рядом — старая деревянная скамеечка, ещё не облупившейся краской отражающая свет. А передо мной — бескрайнее поле, и только там, вдалеке, виднеются новостройки под лучами вечернего солнца. И я невольно затаил дыхание, рассматривая вид перед собой.       — Ты это как нашёл? Миш, тут классно так! — я не могу скрыть восхищения в голосе, хотя прекрасно знаю, как это может тебе прельстить. Ты поджимаешь губы и через несколько секунд отвечаешь напыщенно бодрым голосом:       — Да-а… Помнишь, когда я из дома сбежал? Звонил тебе утром, помнишь? Так вот, я тогда ночью бежал долго, ну на эмоциях или ещё почему-то… Не суть, короче. И я сюда добежал, и тогда ночь была, а в новостройке окна горели в виде сердечка, и мне так круто стало, что я прям на скамейке тут и лёг спать.       Я выдавил улыбку, пытаясь выбросить резкое желание заключить тебя в объятия. Ты тогда позвонил мне в четыре утра и просто плакал в трубку, а я плакал тоже, хотя даже не знал, почему плачешь ты. Потом мне было за это стыдно, ведь ты рассказал причину в надежде на поддержку, а я только и мог, что всхлипнуть и сказать неоднозначное: «Жесть».       Ты идёшь к скамейке, тянешь меня за руку тоже, и я иду за тобой. Лавочка жёсткая и немного нагретая солнцем, такая, как нужно. Мне не холодно, но одной рукой я ближе тяну край синего кардигана к себе. Ты слегка массируешь мою ладонь, а меня обжигает каждое твоё прикосновение, будто ты трогаешь совсем не мою конечность, а моё сердце, проходишься кончиками пальцев по внутренним органам, выпуская бабочек из живота. И ты поджимаешь губы, хочешь что-то сказать, но молчишь, ведь тишина — то, к чему мы привыкли. И вместо слов ты опускаешь свою голову мне на плечо и дышишь часто-часто. А у меня из лёгких выбили весь кислород. Взрыв чувств в районе груди, отчаянное желание сбежать подальше, но и остаться тут и слушать твоё сбившееся дыхание. И я секунд двадцать просто стараюсь отдышаться и отойти от какого-то странного наплыва эмоций. Ведь раньше такого не было. Раньше мы могли смотреть друг другу в глаза и не отводить взгляд от смущения; раньше я обнимал тебя без спроса, но по-дружески, не так, как мне хочется сейчас; раньше я не пытался вдохнуть едва уловимый запах от твоей рубашки. Ты уткнулся носом мне в шею, а я, как мороженое, таю от твоего дыхания. И я щекой упираюсь тебе в макушку и прикрываю глаза от внутреннего удовлетворения. И мне так хорошо, что кончики пальцев немеют, а глаза не смотрят на новостройку с горящим посередине сердечком. Это, кажется, новый этап, тот самый понедельник, с которого всё начинается. И это повод сказать кое-что важное, просто прошептать и либо забыть, либо положить на полочку и любоваться ежедневно.       — Миш, я люблю тебя… — и я вдыхаю запах твоих волос, чтобы если что хотя бы запомнить его. И я очень надеюсь, что не разобьюсь на осколки. Ты приподнимаешь голову, смотришь мне в глаза несколько секунд, а по ощущениям так долго. И ты начинаешь улыбаться и поджимаешь губы, готовясь сказать мне:       — И я тебя тоже. Очень-очень… — твой шёпот пробуждает нечто странное в груди, а живот немного бурлит, но этого к счастью никто не услышал. И ты так медленно пододвигаешься ко мне и нежно целуешь, по-детски совсем, без языка даже, как и должно быть, впрочем. Хотя мои одноклассники так ярко описывали свои страстные поцелуи. А я сгораю только от слабого прикосновения губами к губам. И мы отстраняемся. Ты поправляешь мои волосы, и я заглядываю тебе в глаза.       — Обними меня, пожалуйста, — прошу я тихо-тихо. Ведь так долго не мог сказать. И ты с радостью прижимаешь меня к себе, перебираешь мои волосы, а я обхватываю твой торс руками, чуть сжимая твою белую рубашку на спине. И мне хорошо. Так хорошо, что мне хочется заплакать, но я не делаю этого. Мы просидели так долго, я положил голову тебе на колени, а ты смотрел вдаль на освещённые здания, в которых ещё никто не живёт. Мама будет волноваться, ведь я не пришёл домой перед музыкалкой, да и в музыкалку я, впрочем, не пришёл. Зато я увидел скорый рассвет и твои влюблённые глаза.       Если любовь — это растение, то моё сердце — бескрайнее поле с новостройками.