Шаманская болезнь

Сентябрьское солнце, нежное, как котёнок, сбегает по потёртым занавескам на подоконник, туда где стоит новенький электрический чайник, единственный на всю преподавательскую. – Нам ещё триста пятую группу в табличку бы внести, – Кирилл Адьянович подпирает рукой щёку, перекладывая списки студентов, набросанные от руки. Только-только закончились первые в этом сентябре пары. Новый учебный год, новый третий курс. – Ага, ща, – Яся кивает и лезет в пакет с миндальными орешками, не выпуская из рук смартфона. Она в этом году поступила в магистратуру, решила остаться на кафедре. – С кем это ты там так увлечённо переписываешься? – щурится на сестру старший преподаватель кафедры методики. – С мамой, – Яся пожимает плечами, закидывает в рот орехи, и едва уловимая пауза на миг повисает в воздухе, завивается чем-то липким на кончиках пальцев, и тут же сходит, когда шаманская сестра продолжает, как ни в чем ни бывало. – Она передаёт тебе привет. Спрашивает, как ты кушаешь. – У тебя… не очень хорошие отношения с ней? – аккуратно уточняет Ника, которой сначала бы раскопаться из-под учебных планов, и только потом потом нырять в бестактные вопросы, но она не может выбрать что-то одно. – Нет, что ты, хорошие, – мягко поправляет Кирилл. – Она всегда по-доброму ко мне относилась. Когда мне было пятнадцать, и вовсе много месяцев моталась со мной по больницам. Почти забыла про Ясю. – Чем ты болел тогда? Шаман задумчиво отворачивается к окну, туда, где в чистом и тёплом небе меж многоэтажек носятся стрижи, и только спустя несколько секунд отвечает уклончиво: – Да так, наследственное. *** Школьный портфель брошен на тумбочку в коридоре, куртка оставлена там же, рядышком. Когда Кирилл переступал порог родного дома, он был так счастлив, что забыл о порядках, которые в нём приняты. Лёгкость и эйфория от новой большой победы. – Первое место в олимпиаде по английскому? Какой ты молодец, – мачеха спешно вытирает руки кухонным полотенцем и придвигает к нему тарелку, полную супа. – Что, теперь на республиканский этап пойдёшь? Вот хорошо, отец будет рад. Сложно сказать, будет ли отец на самом деле чему-то рад. Он из тех людей, которым всегда недостаточно. Для которых сколько ни делай, как сильно не старайся, ты всегда не дотягиваешь до планки. И чем больше ты хочешь завоевать его признание, хотя бы малую его толику, тем дальше он, кажется, отдаляется от тебя. И чем прилежнее ты пытаешься натянуть на себя маску того недостижимого идеала, который он хочет видеть на твоём месте, тем дальше уходишь от самого себя. В эту игру нельзя играть всю жизнь. Это как тетива лука, которую невозможно натягивать бесконечно. Рано или поздно он выстрелит. Сегодня отец снова не в настроении, его раздражённый голос доносится из-за полуприкрытый двери. Он опять ругается с дядей по телефону. С дядей, которого в этом доме теперь не жалуют. Вернее сказать, с тех пор, как он начал шаманить, его не пускают даже на порог. Отец злится, говорит, что вся эта колдовская придурь для неадекватов и неудачников. Кирилл скучает по дяде, по тем временам, когда они могли просто сидеть во дворе и вырезать фигурки из дерева, когда дядя пересказывал ему Гэсэриаду на свой лад, или когда они просто, дурачась, обливали друг друга водой из шланга. Но каждый раз, когда он пытается поговорить об этом с отцом, тот словно с ума сходит от ярости. «В моём доме колдунов не будет». «Ещё нахватаешься всякого от чёртовых неудачников-шарлатанов». «Свою жизнь под откос пустил и тебя за собой потянет». Вот это всё. Мачеха незаметным движением прикрывает дверь и треплет Кирилла по голове: – Да ты кушай! Остынет же. Кирилл сидит какое-то время неподвижно, а потом отодвигает от себя тарелку с супом, не поднимая глаз. – Мне что-то нехорошо, я пойду прилягу. *** Он лежит в темноте ничком, накрывшись с головой одеялом, и слышит, как взрослые приглушённо переговариваются в коридоре. – Что с ним? Заболел? – Не знаю, со вчерашнего дня не выходил из комнаты. Приоткрывшаяся дверь пропускает в комнату запах с сырного пирога с кухни и блёклую полоску света, взбежавшую с паркета на потолок. Кирилл приподнимается от подушки и чувствует, прохладная мягкая ладонь мачехи ложится ему на лоб. – Он весь горит. Врача надо вызывать. *** Участковый врач из детской поликлиники говорит, что всё нормально, но надо обследоваться. Что на вид ребёнок кажется абсолютно здоровым, но некоторые недуги могут протекать скрыто, и лучше записаться на диагностику. – Кирилл, мальчик мой, что у тебя болит? – Ничего, – бормочет он в подушку. – Просто плохо. Мачеха ещё какое-то время негромко переговаривается с доктором, стоя в углу комнаты. Кирилл ждёт, пока они уйдут, потом ищет глазами наушники и включает на полную мощность что-то тяжёлое. Чтобы заглушить голоса. *** Потом в их жизни начинается бесконечный хоровод из длинных коридоров городских потрёпанных поликлиник. Больничный запах, гнилой и душный, взгляды поверх очков, скрип ручки о дешёвую выцветшую бумагу. Даже пара вылетов в Москву, давшихся тяжело. Терапевт, кинзиолог, дипломированный психиатр. Они направляют из одного кабинета в другой, клятвенно заверяют, что это не их профиль, назначают бесчисленные анализы, МРТ, КТ, даже какие-то бесполезные процедуры, от которых только хуже делается. Сидя в очереди к специалисту, у которого они, кажется, ещё не были, Кирилл дремлет, положив голову мачехе на плечо. Ночью он почти не может спать, потому что во сне к нему приходят эти. И просят, умоляют, угрожают, требуют. *** – Пора заканчивать этот концерт, – чеканит отец, меряя паркет в гостиной широким и твёрдым шагом. – Экзамены скоро, десятый класс на носу. Выйдет в школу и будет ходить как миленький. Пусть не придуривается! – Он не придуривается, – мягко пытается урезонить мачеха. – Видно же, что ему плохо. А что если… – Нет никаких «если», – обрывает он, и голос его становится тише от ярости. – В моей семье ненормальных не будет. Точка. *** В полицейском участке пахнет старой бумагой и растворимым кофе. Атмосфера напряжённая, участковый всё время щёлкает автоматической ручкой, ему надоело каждое слово тянуть клещами. – Уроки кончились, я вышел из школы, сел в трамвай, – Кирилл сидит на жёстком неудобном стуле, низко опустив голову. – Так. – Доехал на трамвае до конченой. – Ну. – Ушёл в лес. – Зачем? Кириллу надоедает отвечать на вопросы и он замолкает, глядя перед собой невидящим взглядом, стеклянным и равнодушным. Участковый отстаёт от него, уверившись, что не сможет добиться больше ни одного слова. – Тебя с волонтёрами искали, бессовестный мальчишка, – шипит отец, с трудом подавляя желание оттаскать его за уши прямо здесь, не выходя из участка полиции. – Когда всё это кончится? Ты мать чуть до нервного срыва не довёл, она всю ночь не спала. – Адьян Батоевич, – участковый скучным голосом прерывает воспитательным момент, придвигая к разгневанному отцу бумаги, которые нужно запомнить. Их семью проверят органы опеки и, конечно же, не найдут никаких нарушений, спишут всё на обыкновенный подростковый бунт. Кирилл закутывается в толстовку и обнимает себя руками, ему снова нехорошо. Отец отодвигает от себя заполненные бумаги и смотрит на него холодно, как на чужого. *** – Ты представляешь, я сегодня пятёрку по биологии получила. У той жуткой старушки, которую старшаки Лесотундрой называют. Она меня у доски чуть наизнанку не вывернула. Вообще не знаю, Кирилл, как ты учишься у неё на отлично. По-моему, она только тебя любит. О, а на прошлой неделе мы нашли за гаражами котёнка, он весь белый, с чёрными ушками, совсем один, представляешь! Я теперь после школы бегаю его кормить, ты только папе не говори. А ещё вчера Лёшка Хусаев окно разбил на физре, а Саян огромный торт притащила не День рождения, а ещё… Прости, я наверное, слишком много болтаю, да? – Яся прижимается щекой к запертой двери в комнату брата, за которой ей отвечает только гнетущая тишина. – Просто… я очень по тебе скучаю, Кирюн. Правда очень скучаю. Кирилл сидит по ту сторону, прижавшись затылком к двери, и беззвучно плачет. *** – Яся тоже слегла? Ай, плохо-плохо. В коридоре слышатся шаркающие шаги, чьи-то голоса, они доносятся сквозь сон, как сквозь плотную дымку, и ты не до конца ещё можешь отличить отблески сумеречного сознания от реальности. – Вот так заявляться сюда – это нормально, по-твоему? Ты хоть что-нибудь можешь сделать по-человечески? – Я просто приехал с племянником повидаться, уймись. Младший из братьев ворчит что-то про «прямо посреди ночи», и «где это видано», и «нормальные люди так не делают». Кирилл уверен, что ему всё это кажется, что это очередная больная галлюцинация, прорвавшаяся сквозь сон, но дверь в комнату открывается, и на пороге стоит его дядя. И всё ощущается реальнее, чем когда-либо. Не дожидаясь приглашения, старый шаман проходит в комнату и щурится, оглядываясь по сторонам. Едва заметно кивает переполошившимся лисьим духам. – Янхар, так вот ты где, негодяй, а я всё думал, почему приходить перестал, когда зову. Банхар, и ты здесь. Что, Кирилл, изводят они тебя, да? – сочувственно улыбается дядя, опускаясь на табуретку у изголовья. – Ты их видишь? – спрашивает Кирилл на выдохе и резко садится в кровати. Дядя Сэнхэ какое-то время молчит, потом треплет племянника по голове и продолжает задумчиво. – Я хорошо помню ту ночь, когда ты родился. Гроза бушевала страшная, за окном сплошная тьма и грохочет так, что кажется небо на землю упадёт. А наутро нам позвонили и сказали тебя забрать. Ты был такой маленький! Но я сразу знал, что великим шаманом станешь. – Я… что… – Кирилл ещё толком не проснулся, слова в голове путаются, он даже в угол кровати отползает от неожиданности. От того как его прямо и неизбежно поставили перед истиной, от которой он бегал так долго. – Не противься тому, кто ты есть, иначе потеряешь гораздо больше, – дядя улыбается ему, но улыбка выходит грустной. Кирилл смотрит на швы на его руке, оставшиеся после перелома. Ловит в глазах тихие печальные искорки. С тех пор как из жизни ушла его жена, они всегда там, даже когда он смеётся. – Собирайся, поехали со мной. Я тебя всему научу. Тебе сразу легче станет, вот увидишь. Они выходят из дома на рассвете, в полумраке и тишине, когда над крышами только-только занимается заря розоватым проблеском. Отец их не останавливает. *** Кирилл возвращается домой поздним августом, как раз успевая к началу учебного года. За его спиной бубен в походном чехле, отросшие волосы собраны в хвост. Юный заклинатель вырос и окреп за лето, многому научился. Но больше всего у него изменился взгляд, стал будто бы острее. Взрослее. Прежний Кирилл мешкал бы у входа в отцовский дом и долго собирался с силами, прежде чем позвонить. Новый нажимает кнопку звонка без лишних колебаний, уверенно и спокойно. – Что, притащился назад? – фыркает отец, встречая его у ворот. – Заходи. – Кирилл, мальчик мой, мы так скучали! – мачеха выпускает из рук корзину со свежей стиркой, чтобы его обнять. – Почему не предупредил? Я бы приготовила что-нибудь! Она отмечает, как он подрос за лето. Как она отпускала из дома усталого болезненного ребёнка. Как он вернулся обратно улыбчивым сильным юношей. – Ты что, теперь тоже шаман? Как дядя? – Яся встречает его у порога, сильно сжимает руку и спрашивает приглушённым голосом, заговорщицки, будто пытаясь вызнать секрет. – Да, – отвечает Кирилл прямо и просто, глядя в её блестящие глаза. – Я теперь шаман. Признаётся Ясе, но прежде всего – самому себе. – Супер! Ты должен мне амулетики на удачу заговорить, чтоб все экзамены легко сдавались. И дух прабабушки призови, пожалуйста, я хочу рассказать ей, как научилась плавать. Подожди, я принесу молоко и что там ещё нужно для этого… Сестра убегает в дом, но через секунду снова появляется на пороге. – И ещё, Кирилл… – Да, Яся? – со смешком отзывается тот, уверившись, что без дела его тут точно не оставят. – Ты же посмотришь со мной теперь «Короля шаманов»?