драбблы по вселенной Гарри Поттера

Мохнатка зацеловывает Милк так, что у нее на щеке не остается нетронутого места. Она сидит у него на коленках, болтая ногами, и с радостью кривляется, точно маленькая девочка. С ним она позволяет себе расслабиться и не скрывать свою омежью сторону, с ним она позволяет себе вести себя фривольно, почти инфантильно, и полноправно рассчитывает на понимание и поддержку. Глупо хихикая, она кусает его за щеку, а он вытирает её желто-бурым шарфом, смеется. - И все-таки хорошо, что летние каникулы скоро! – заявляет Пеп. Юная омега весело качается, сидя на подоконнике, прямо рядом с Мохнаткой, и на ломаном английском заполняет болтовней возникшую неловкую паузу. От неё ярко пахнет бананами ввиду приближающейся течки, так что Милк, Мохнатка и Джемме слушают её вполуха, втягивая сладкий аромат с блаженной негой на лице. Разве что Джемме периодически кидает предупредительные взгляды на мимо проходящих учеников: Пеп – её омега, которую они делят только с Милк, а остальным наслаждаться её компанией в такой деликатный период запрещено. Разумеется, ученикам-альфам запрещалось наносить метки на тела своих омег, но никто ничего строго не проверял, и доминирующее собственничество царило в стенах школы так же естественно и полновесно, как и за её пределами. В частности, на шее Пеп, совсем близко к плечам, чтобы не увидели учителя, красовались два широких шрама, еще не успевших окончательно зажить; Милк и Джемме постарались. - Да, здорово! Скоро домой, - мечтательно заявляет Мохнатка. Слабый, но резкий запах розового масла выдает в нем настоящего и полноценного альфу, да и выглядит он соответствующе: великан-полукровка на голову выше самых рослых старшекурсников и раза в два шире в плечах. Округлое лицо, украшенное улыбкой, впрочем, выдавало в нем натуру чувствительную и добросердечную, по крайней мере, таковым оно было, когда он обнимался с Милк. В Пуффендуй он загремел по нелепой случайности, однако, на удивление, легко сошелся с коллективом и даже приобрел в нем некоторую негласную известность как личность экстравагантная, зато честная и прямолинейная. Страшно было подумать, что случилось бы, окажись он в Слизерине. - Я скучаю по России. - Как домой? – резко встревожилась Милк, чувствуя, что её сердце уходит в пятки. Когтевранка явно не рассчитывала на такое заявление. – Я думала, вы остаетесь с нами и переводитесь. - Дааа. – Пеп сжала губы и почесала затылок в некоторой неловкости. – Мы все же решили доучиться в Колдостворце... Родина, семья, все такое. - Мы не можем просто бросить родню, - добавил Мохнатка, чувствуя, как резко возросло напряжение в их диалоге. Ему и самому вдруг стало ужасно неудобно, и Милк, почувствовал это, сразу слезла с его колен, чтобы встать рядом. Сложив руки на груди, она промолчала, явно не готовая отвечать на такое заявление. Было видно, что ей трудно сдержаться. Джемме сдерживаться не стала. - Но ведь мы истинные!! Пеп, нас сама судьба свела, ты не можешь просто уехать сейчас, это.. это.. предательство, самое настоящее!! В её голосе зазвучали детская обида и непонимание. Слизеринка не привыкла, когда что-то шло вопреки её плану, и сейчас Пеп все отдала, лишь бы не смотреть в её блестящие карие глаза, наполненные злостью. Такие родные, такие прекрасные глаза, которые можно было изучать вечно: каждое янтарное пятнышко на глубокой, почти черной радужке, каждую ресничку. Джемме, кажется, была оскорблена до глубины души и не собиралась сдаваться без боя. Пеп сжалась, прекрасно чувствуя и переживая эмоции своей истинной как собственные. Не зря их связь была настоящей: истинные безо всякой речи понимают, что чувствует их партнер, будто это понимание записано у них на подкорке самим Создателем. - А бросать семью – не предательство? С чего ты важнее её? – неожиданно резко рявкает Пеп, явно не рассчитав тональность из-за чужой боли, нахлынувшей на неё огромным цунами. Сразу после того, как неосторожные слова вылетели из её рта, она пожалела о сказанном. Душу хлестнуло жуткой обидой, словно горечь разрослась у неё прямо на кончике языка. - Мы же истинные, конечно важнее! – выпалила Джемме на весь зал. Теперь уже и остальные ученики стянулись посмотреть, кто разводит подобную драму. Слизеринка, кажется, почувствовала всеобщие взгляды, насупившись и замолчав. Она выдала больше, чем хотела, и жгучий стыд разлился на её лице багрянцем. Стиснув зубы, она бросила на Пеп полный злобы взгляд и, не слушая оклики Пеп, кинулась в толпу, тут же скрывшись с глаз. Где-то в толпе послышался смех, где-то – тревожные шепотки. Пеп побледнела. Это была их первая ссора, и она ещё ни разу не чувствовала себя такой преданной и такой виноватой одновременно. Закусив губу, она села обратно, и только позволила себе Милк её обнять. Гамма поняла её без слов, молча поцеловала в щеку и сцепила холодную ладонь, покрывшуюся недоброй мраморной сеткой, со своей. Мохнатка хмыкнул, но ничего не сказал: он знал, что Милк не одобрит очередной едкий комментарий, и в глубине души только радовался, что его пассия не задает ему таких взбучек. Милк смирилась с их отъездом почти сразу же, только глаза её прозрачно заблестели, а губа пару раз немилосердно дернулась, прежде чем сжаться в тонкую линию – зрелище, которое отозвалось в Мохнатке глухой болью, что они молча поделили напополам. …Прошла почти неделя с момента, когда четверка героев встречалась в полном составе. Милк гуляла с Мохнаткой безмолвным, убитым призраком, Мохнатка жевал губы и сдувал с неё каждую пылинку, боясь растревожить ураган чувств, который она испытывала где-то глубоко под маской безразличия. Джемме злилась и плакала в гордом одиночестве, не только не подпуская к себе ни одной теплой руки, но и злостно огрызаясь на каждое замечание, будто не она раньше слыла самОй языкастой харизмой в человеческом обличье. Пеп жевала губы и била стены, но плакать у неё не получалось, и тогда она улыбалась. Улыбалась так сильно, что трескались уголки рта, а глаза выражали полное отчаяние. В их команде наступили тяжелые времена.. - Аргент, ты сама не своя, - мягко сказала Елена, префект Когтеврана. Её лицо выражало искреннюю озабоченность, но Милк упустила это из виду, погрязшая в собственных размышлениях. Её взгляд не выражал практически ничего, и не было в её глазах ни жизни, ни воли эту жизнь найти. То, что раньше томило в себе целый мир, сейчас было пустым и даже глупым, будто стекляшки. – Что случилось? - Они уезжают, - бесцветно отвечает Милк, поправляя волосы. Её стрижка растрепана, она сидит в мятой, грязной одежде и плохо понимает смысл сказанного. Запах гвоздики, прежде исходивший от неё густыми фибрами, теперь почти неразличим и легко перебивается смольным ароматом префектки. Разбитое сердце не позволяет ей думать и крутит одно, одно, одно и то же, будто заевшая пластинка. Молодая альфа смотрит на неё с жалостью, она берет исхудавшую руку подопечной в свою и поражается, какой холодной она может быть. Нахмурившись, Елена напряженно трет переносицу. В её голове не укладывается, как нечто подобное вообще могло произойти в стенах Хогвартса. Правильно учителя запрещали любые отношения между учениками: ни к чему хорошему это все равно никогда не приводило. И как теперь быть их факультету, если их лучшая ученица уже неделю не отвечала на уроках, молчала, когда её о чем-то спрашивали, и реагировала ленивым недоумением на попытки её растормошить. - Ну, послушай.. жизнь на этом не заканчивается, ведь так? – Елена пытается улыбнуться. – Ты сможешь обмениваться с ними письмами, научишь их пользоваться телефоном. Ты же помнишь, как выглядят магловские телефоны? - Помню. Но это не то. - Да почему же не то? Ещё как то. Так вы никогда не потеряете связь, будете вместе, будете счастливы!! – восклицает альфа, безуспешно пытаясь достучаться до ученицы. Когтевранка вздыхает и угрюмо молчит. Ей этот разговор явно не по душе, она не верит, да и не хочет верить, что все можно исправить. Не понимает, не собирается понимать, потому что глубоко в душе не готова смириться с предательством, которое так легко приняла в начале. С трудом выбравшись из цепких лап старосты, она спускается в свою спальню. Её не оставляет какое-то тревожное, кислое предчувствие, давящее ей на грудь, но она молчит.. ...Мохнатка сидит на кровати и бездумно листает книгу. Закрывает и откладывает. Лежит. Фыркает. Снова берет книгу, лениво читает несколько строк, и замирает на вдохе. Закрывает глаза, испускает недовольный стон. Как бы он ни хотел, у него не получается сосредоточиться. Он рычит на себя, чем привлекает внимание соседей, но никто не решается открыть рот, чтобы спросить, как дела. Боятся ещё раз потерять очки факультета за драку в гостиной. В прошлый раз, когда кто-то полез к Мохнатке в душу, ушел он уже с лиловыми вздувшимися синяками по всему телу, а Помона потом еле успокоила разбушевавшегося молодого человека. Гнев великана страшен, чего греха таить, а гнев великана-альфы – вдвойне. Удушающий аромат розы заполняет комнату, и псионическая альфья сила действует на всех угнетающе, заставляя остальных парней уткнуться в свои домашние задания, лишь бы не встречаться с Мохнаткой взглядами. Великан-полукровка обводит гостиную взглядом и не найдя повода придраться молча злится. Захлопывает книгу так громко, что парочка омег пугливо содрогается, и выходит из комнаты быстрым шагом. Пока не настало время ужинать, можно было немного погулять по длинным коридорам школы, даром что нечто ему самому не понятное, инстинктивное, тянуло его туда…. ..Джемме утирает горькие слёзы, облизывает высохшие губы и подавляет очередную судорогу, с которой имеют обыкновение выступать новый виток рыдания. Не пристало Слизеринке так плакать из-за какой-то влюбленности, и уж тем более не пристало альфе убиваться по омежке. Не её это дело, нельзя так. И все же боль жаром исходила от неё, заражая всё вокруг. Осунувшееся лицо глядело в зеркало, и видело там только злобу, нечеловеческую злобу, отравляющую прежде симпатичные черты. Находясь в середине гона, она как никогда хотела прижаться, обнять, почувствовать Пеп рядом, разворошить её пахнущие бананом волосы, прикусить шею, чтобы почувствовать тепло, разливающееся в паху… Нет, твою мать, так нельзя. Она злится. Она должна злится. Должна ненавидеть, потому что её душу заполняла либо пылающая ненависть, либо.. детская покинутость. Будто ребенок, оставленный матерью на пустой дороге, она молча глотала слезы и готова была кричать, чтобы её нашли, её спасли, оттащили с желтой ленты просеки, забрали в тепло и уют, туда, где объятья и долгожданный покой. Но не могла. Гордость не позволяла, и эта гордость травила ей жизнь. Благо, собственная комната – роскошь, доступная только слизеринцам – давала ей необходимые простор и свободу для выражения всего гнева и отчаяния, что скопились у неё на сердце. Погром, устроенный ей в первый же день после рокового диалога, бардаком валялся по всей комнате, напоминая нашествие урагана. Сил убираться и приводить все в порядок не было, не было также и желания. Она сворачивается на кровати, обхватив колени руками, и качается взад-вперед, пытаясь успокоиться. Выходит плохо, но она продолжает попытки. Мысли не дают ей покоя. В паху жжет и горит, смазка пачкает трусы и едва ли не течет по ногам – хочется простого человеческого секса, каким постыдным ни было это желание. Джемме стесняется, жмется, закусывает палец едва ли не до крови, но мысли о Пеп не дают ей покоя. Эта улыбка, эти глаза, этот смех – завораживают. Волнуют. Терзают. И обида уже не кажется такой важной, а гордость, переминаясь с ноги на ногу, отступает, открывая дорогу. Она уже не может сопротивляться ничему, плохо соображает, с трудом контролирует себя. Нельзя, нельзя, нельзя! – твердит разум, но природа оказывается сильнее, и Джемме, слегка пошатываясь, будто пьяная, осторожно выползает в гостиную, надеясь не попасться никому не глаза. Лишь бы найти Пеп.. ..Пеп смеется. Смеется громко, настолько неестественно, что становится страшно и противно, и её собеседницы перекидываются парочкой косых взглядов, прежде чем отойти на пару метров назад, лишь бы не попасть под горячую руку. Пеп это замечает и чувствует себя так, словно ей дали хлесткую пощечину, не сказав ни слова при этом. Желтяная обида портит ей улыбку, и она стремится отвернуться. Как бы ни хотелось показаться веселой, она понимала, что теперь все видели её истинные чувства, и это было больнее всего, ведь теперь весь факультет обсуждал её с Мохнаткой на пару. И если при Мохнатке никто не решался и пискнуть, то при Пеп злые языки развязывались на полную. Это было грубо и невыносимо обидно, но Пеп даже не понимала половины того, о чем шептались у неё за спиной, и, пожалуй, это было тяжелее всего. Омежьи коллективы всегда славились дурной репутацией, Пеп знала это не понаслышке. Сейчас две омеги, с которыми она беседовала, качают головами и торопливо скрываются из туалета. Уже из коридора доносится далекий смех, и почему-то омега уверена, что он сложился далеко не из-за её неудачного каламбура. Она вздыхает и трет лицо рукой, чтобы прийти в себя. Мысли не хотят собираться в кучу, она чувствует себя разбитой, и молча пялит в зеркало в туалете. Синяки под глазами, растрепанные волосы. Не так должна выглядеть омега в пик течки, совсем не так. А ведь совсем недавно она была по-настоящему привлекательной, даже красивой: нежный, веселый запах, блеск в глазах, спортивное тело – разве не идеал красоты по нынешним меркам? Да и две альфы за спиной (с поправкой на то, что Милк на самом деле была гаммой) придавали уверенности в себе. Злое рычание донеслось откуда-то сзади. Пеп среагировала не сразу, но когда гул тяжелых шагов отозвался откуда-то неподалеку, она явственно почувствовала, как шевелятся волосы у неё на спине. Она развернулась и вскрикнула от ужаса: на неё надвигалась огромная трёхглавая собака, сорванная с крюка цепь била его по огромным чёрным лапами, а во всех трёх парах алых глазах мерцал недобрый огонёк. - Х-хороший мальчик, - выдавила Пеп, прижимаясь вплотную к раковине и лихорадочно думая, что делать: палочку она оставила у кровати на тумбочке.. ..Кажется, крик услышали все трое одновременно. Сработало что-то инстинктивное, естественное, первозданное: когда твоя омега находится в опасности, ты не можешь не почувствовать этого, и словно разряд тока каждого пронзило осознанием, что они нужны Пеп. Первой в туалет влетела Джемме. При ней не было палочки, однако она не раздумывая бросилась к концу коридора, где псина прижимала Пеп к самому полу, скаля зубы и пуская липкую слюну. Омега лежала почти без сознания, кровь перепачкала её цветастую рубашку, надетую поверх разодранной формы, - Пеп никогда не подчинялась правилам школы – и, видать, собака успела неплохо поиграться со своей добычей, прежде чем зажать в угол и приготовиться нанести последний удар. - Брось её, брось!! – закричала юная альфа, кидаясь на собаку, чья лапа размером была не сильно меньше самой Джемме. – Брось немедленно!! Цербер оскалил зубы и, не раздумываясь, атаковал: зубы сомкнулись на выставленной вперед руке, и туалет огласил болезненный вопль. Джемме взвыла и с силой пнула собаку ногой в живот, но животина даже не подумала расцеплять хватку, двумя другими головами намереваясь схватить надоедливую противницу за горло. Не помог и удар по носу: Джемме колотила, царапала и рычала, подобно зверю, но собака неуклонно побеждала. Наконец, уцепившись за одежду, одна из голов откинула Джемме в стену, и та с глухим стоном приземлилась неподалеку от Пеп. Злоба застилала ей взор, но все явственнее между ней проседал страх, с которым она смотрела на приближающееся животное. Страх за себя, за свою омегу – человек без палочки не ровня настоящему церберу - и с каждым разом вставать и драться было все тяжелее, а сил оставалось все меньше. Собрав последние силы в кулак, альфа поднимается, оперевшись на стену окровавленной ладонью. Собака рычит, довольная и одолеваемая хищническим азартом, и Джемме рычит в ответ, готовая атаковать в последний раз. - Авада Кедавра! – раздается оглушительная зеленая вспышка, и псина со скулежом валится на пол школы, бездыханная. Джемме поднимает глаза. Милк и Мохнатка бегут к ней. Что-то говорят. Очевидно, на их лицах написано волнение. Из-за звона в ушах Джемми не совсем понимает, что они говорят, однако улыбается и кивает. Думать становится тяжело, и перед глазами плывут мухи, она хмурится, пытаясь восстановить четкость зрения, но картинка только сильнее мутнеет, пока не превращается в однообразное черное месиво. Джемме не замечает, как валится в широкие руки Мохнатки уже без сознания. …Милк едва сдерживает слёзы радости, когда Пеп открывает глаза. Её тело наполняет восторг, и она, впервые не сдерживаясь, ревет в голос, ласково и нежно обнимая свою омегу. Её трясет, она осматривает каждый её бинт, каждый шов на широких ранах, оставленных собачьими зубами. Снова плачет и всхлипывает протяжно. Рядом стоит Джемме. Проклятая гордость снова не позволяет ей ничего сделать, да и двигаться ей ещё больно – цербер потрепал её не хуже, чем потрепал Пеп, даром что альфий организм любые повреждения проглатывает и перерабатывает как миленький, и еще вчера мадам Помфри выписала её из больничного крыла. - Как хорошо, что ты жива, - на последнем издыхании произносит она, стараясь сдержать слёзы. Они все равно катятся по её щекам солеными дорожками, но она не всхлипывает и не дергается – только молча смотрит, счастливо улыбаясь. Не выдержав, она заливисто смеется, чем поднимает на себя выразительные взгляды. Она не может остановиться – смех рвется из её груди наружу, и она не может с ним совладать, только глупо и громко хохочет, и слезы текут из её глаз. - Какое же это всё было пустое!! – она с трудом говорит сквозь смех. – Обижаться из-за какого-то отъезда. Поверить не могу, какую драму мы из-за этого развели. Её смех робко подхватывает Милк, утирая слезы, затем присоединяется Пеп, и, наконец, Мохнатка. Им кричат быть потише, недовольно шикают, а они смеются минуту, две. А потом Милк обнимает Пеп, Джемме и силком притаскивает к себе Мохнатку, чьи объятия едва ли не ломают девчонкам кости, и уже слезы катятся из глаз друг друга. Какой глупостью им теперь кажется весь этот сырбор с отъездом, ведь главное – они живы. Живы, а значит живой будет и их связь, их любовь. Истинных никогда не забывают, никогда не разлюбливают, а значит их совместная жизнь может подождать столько, сколько надо – и без разницы, какие преграды стоят перед ними, ведь вместе они преодолеют вообще все. Этой ночью они очень долго и очень тихо разговаривают. Разговаривают о чувствах, делятся, открываются, исповедываются – и все это очень искренне и правильно, никто ни над кем не смеется и не придуривается, потому что они понимают: это серьезно, и это навсегда. …Когда через неделю поезд прибывает на станцию девять и три четверти, группа из четырех пятикурсников выходит из купе вместе.