Часть 1
8 октября 2022 г., 16:19
***
Я встану и пойду прямо по коридору одной, нет, двумя своими и немножко чужой ногой, и буду громко топать и колотить древний пол этого древнего государства убогих калек, несменной частью которого я сам являюсь вот уже много вечностей подряд. Я пройду до самого конца и открою двери наружу. Мои сухие руки распахнут врата Царьграда, а после, по возвращении назад, я, то есть уже не я, прибью на них свой щит и меч, забинтованный старой серой тряпкой с запёкшейся по краям кровью. Чьей? Я долго иду по коридору и думаю об этой крови и её хозяине – моя она или н е м о я? – ЕГО? – а подруга-трость ковыляет рядом и отчеканивает ритм: топ-топ, Папа Птица, топ-топ, стучит молоток, топ-топ, забивает последний гвоздь – сколько тебе осталось дышать, Старая Больная Пташка, сколько тебе осталось с т р а д а т ь? Топ-топ. Я улыбаюсь трости и в такт напеваю собственную песню о больших и светлых днях свой прежней жизни (о чём это я?), а потом резко хватаю ЕГО за рукав потрёпанного зелёного свитера и разворачиваю лицом к себе. — Братец Макс, – говорю я. — Ты стал ещё меньше и тоньше, что с тобой, братик, почему ты так исчезаешь? — Братец Рекс, – тихо, едва слышно отвечает он мне. — Я тебя почти не вижу, где ты, ты превращаешься в пыль. И я слушаю и слушаю его и пытаюсь хоть что-то понять, но речь братца Макса постепенно превращается в шелест ветвей за окном, а я всё напрягаю слух и стараюсь выудить хоть слово, а потом понимаю, что он всё это время лишь стоял и смеялся, и что я, стало быть, выгляжу полнейшим кретином, разговаривающим с осенними листьями (бога ради, сейчас разве о с е н ь?) Мы выходим на улицу – его всё так же легонько потряхивает от смеха, а я, сконфуженный, с опущенными глазами бреду чуть позади, ругая себя за, возможно, слишком много выпитого «Хвойного», а потом понимаю, что и вовсе не пил ничего целый сегодняшний день. Во рту вдруг неминуемо становится сухо, и язык превращается в наждачную бумагу, я поднимаю глаза и не вижу ничего, то есть, я вижу темноту, а сквозь неё слегка проблёскивают кривые изгибы и силуэты, кажется, деревьев или недвижимых людей. Макс со скоростью, которая только доступна в его положении, ковыляет до самой дальней и яркой фигуры и движением тряпичной куклы садится рядом. Я иду за ним, и сердце моё дрожит, ведь, кажется, меня здесь быть н е д о л ж н о, и я силюсь вспомнить образы с Изнанки, но в голове ничего не рождается, поэтому мне только остаётся верить, что это – Лес, но какое-то разумное чувство кричит и рвёт связки («НЕТ НЕТ ПОСТОЙ ЭТО НЕ ЛЕС ЭТО НЕ ИЗНАНКА ЭТО ЧТО-ТО Д Р У Г О Е»), а я почти дошёл до брата, который выглядит как обычно плохо, он болеет, он очень сильно болеет, мой братик Макс, как бы я хотел тебе помочь! По лицу катится слеза, за ней вторая, и я практически плачу, как вдруг существа, окружавшие нас (они оказались ходячими деревьями), начинают шептать и тянуться ближе, и я почти чувствую их дыхание на своей коже – дыхание д е р е в а, оно ощущается сырой землёй и перегноем. Тонкая ветка касается моей спины, и я испуганно поворачиваюсь. Бесконечно сухое и старое дерево смотрит на меня сверху вниз. — Постой-ка, не с тобой ли я всё это время говорил? – спрашиваю у незнакомца и подхожу совсем близко. В ответ он легонько наклоняет свою обгорелую крону и тут же выпрямляется назад. — Неловко вышло, – с улыбкой признаюсь и чувствую, как оно улыбается мне в ответ. Пока я разговариваю, братец Макс раскладывает вкусности для пикника: бутылка лимонада, два яблока (одно гнилое полностью, второе – наполовину) и горстку конфет, от которых остались только блестящие фантики. Юный Табаки бы продал всё за такие, но его здесь нет, а потому можно не беспокоиться и насладиться праздником сполна. За спиной у Макса – тёплый рыжий клён, единственный, кто имеет здесь цвет и четкий силуэт. В кроне – медные резные листья, а кора – будто самая дорогая лепнина. — Садись, – только и бросает Тень, чуть повернув голову, и я готов поклясться, что говорит он это очень, очень тихо, но его голос пробирается в самое нутро и оседает там, и будто не он – слабый, маленький, жутко худой и несчастный братец Макс – сказал это и тут же легонько закашлялся, а сам воздух пропел, или, может быть, клён. Я по-прежнему глупо улыбаюсь, пока иду к брату, и неловко усаживаюсь рядом. Его плечо чуть касается моего, и мне опять становится тепло, ещё теплее, по-домашнему уютно и я чувствую себя в безопасности. Макс открывает бутылку с лимонадом и слегка смачивает им губы. Тяжело вздыхает и передаёт ёмкость мне. — С днём рождения, братец Рекс, – говорит он как-то слишком драматично, а сам тянется за гнилым яблоком, из которого, в теории, можно сделать неплохую настойку с весьма крепким эффектом. — С днём рождения, Т...Тень, – широко улыбаюсь и ощущаю нарастающий ком в горле. Рвано вздыхаю и говорю ещё раз: — С днём рождения, братец Макс. Так правильнее. Всматриваюсь в жидкость в прозрачной бутылке и улавливаю запах брожения, лёгкий, ненавязчивый, и делаю один большой глоток. По горлу расплывается ядрёная горькая волна, а от кислоты сводит скулы и проступают слёзы, но мне приятен этот вкус, он мне до безобразия сильно нравится, и я пью ещё, и ещё, и оставляю бутылку совершенно пустой. Братец Макс смотрит на меня с ухмылкой и отставляет в сторону полуразвалившийся огрызок. Рукавом вытирает рот и устраивается удобнее возле клёна. Запах яблока замещает воздух, и дышать приходится только им – забродившим и фруктовым. Я перевожу взгляд на чёрное пустое небо и пытаюсь найти хоть одну звезду, но они все попрятались куда-то (от кого-то?) и теперь над нами только бесконечный фрагмент ночи, которая, кажется, не собирается переходить в рассвет. Дома не видно. Ни света в окнах, ни самих окон – ничего, что могло бы напомнить о нашем ковчеге. Наверное, он исчез, позволил нам наконец уединиться, а чтобы мы не потерялись в этой бесконечной мгле – в подарок оставил этот яркий и тёплый клён, который легко сможет заменить и луну, и звёзды, и само солнце. Я закрываю глаза и становлюсь частью этого пространства – я исчезаю, растворяюсь, меня больше нет.***
— Ну и ну. Какой яркий сон, – Сфинкс задумчиво чешет протезом подбородок и устало вздыхает. — Тебе бы записывать такое. Может, Тень хотел тебе что-то сказать, но ты слишком рано проснулся? Сутулая фигура Стервятника ёжится от последних слов и сильнее укутывается в прохудившийся плед. Яркие заплатки на нём были вшиты Шакалом много лет назад. Стервятник закрывает глаза и тихо отвечает: — Раньше меня пугали сны. А в этом я хотел остаться навсегда. Сфинкс понимающе кивает. Говорит: — Не думал, что это всё твои благовония? Я сижу тут всего час, а у меня уже голова кругом. Как ты только держишься? Стервятник вымученно смеётся. Благовония давно заменили ему кислород, и избавившись от них, он, вероятно, просто задохнётся. — Спасибо, что выслушал. Я не знаю, кому ещё смог бы такое рассказать. Сфинкс смотрит другу в лицо. Его глаза спрятаны за мелкими косичками, ниспадающими на лоб, а кожа, кажется, бледнее его самой бледной пудры. — Я ничем тебе не помог, но если что-то придумаю – обязательно скажу. Сфинкс неловко встаёт на затёкшие ноги и улыбается Стервятнику. Тот слабо улыбается в ответ. Затуманенным взглядом провожает Сфинкса до двери, а услышав дверной хлопок, подрагивающими пальцами тянется в карманы тёмно-синих джинс. Подушечками задевает мятый хрустящий фантик и замирает. В комнате снова рождается запах гниющего яблока.
