Плохая работа

      …не то чтобы он не любил свою работу. В конце концов она была важной.        Но ведь мог же он уродиться каким-нибудь покровителем искусств и день-деньской прохлаждаться в обществе муз и наигрывать на златострунной кифаре! Нектар попивать.        Триста сорок девятый на сегодня испуганно захрипел и поднял руку, чтобы заслониться — дурацкий жест…        Танат Жестокосердный оперся на клинок и обвел поле боя угрюмым взглядом.        Мор в Беотии, голод во Фракии и грянувшее в середине зимы лето — бедствия словно с Мойрами договорились и распоясались вконец. Нити рвались одна за другой, он, ругаясь сквозь зубы, носился по всей Элладе, и за месяц даже железные крылья начали подуставать.        Теперь вот проклятая война, а Керы на поле боя не явились.       — Заразы, — неизвестно кому сообщил бог смерти. Несколько раненых с приглушенными стонами расползлись в разные стороны. Щелкнули ножницы Клото на Олимпе, и верный клинок привычно нашел цель — прядь волос с головы рослого афинянина, пронзенного копьем.        Прядь отрезалась с третьего раза, обеспечив бедному воину пять минут мучительной агонии. Танат попробовал лезвие меча большим пальцем и в отчаянии сплюнул на землю. Ну да, месяц беспрерывной работы…        Издевательски тренькнула еще одна перерезанная нить.       — И как у нее ножницы не затупились, — прошипел он, нахально поворачиваясь спиной к далекому Олимпу и мойрам на нем. Железные перья недовольно звякали на взлете, крылья выглядели встрепанными.        Заодно и их в порядок приведу, подумал он, толкаясь от земли. Подождут со своими бешеными ножницами. Смерти тоже нужно отдыхать — хоть изредка.        Да, и с Керами нужно что-нибудь сделать. Сунуть в воды Пирифлегетона, что ли. А потом в ледяной Стикс — авось, начнут работу выполнять пободрее…        Мечты, в которых фигурировали клещи, плети и почему-то уютное ложе в самой темной комнате и без того темного дворца (вот это уже точно не относилось к Керам!) занимали Таната ровно до переправы Харона.        На переправе было как-то нехорошо.        То есть, хуже, чем обычно, поскольку это место и без того не было самым радостным в подземном мире (там вообще радостные места были редкостью). Но теперь у пристани царила ко всему еще и мертвая тишь. Тени скользили в лодку перевозчика без привычных стонов и жалоб, жались друг к другу, будто искали защиты…       А скряга-Харон, кажется, забывал брать плату — все равно оболы выскальзывали между трясущихся пальцев.        Приятно знать, что плохо не тебе одному, мелькнуло в голове у бога смерти, когда он перелетал Стикс.       У врат на алмазных столбах он замер в полете и понял, что, скорее всего, плохо не ему одному — а всем.       И что лучше было остаться на поверхности.       Цербер тихо скулил, прикрывая лапами морды, — явление, которое Неумолимому пришлось наблюдать не больше трех раз с момента появления трехглавого стража на посту.       Простившись с мыслью об отдыхе, он изменил направление полета, направляясь к дворцу Владыки в кольце огненной реки. Острый взгляд подмечал многое: выжженные проплешины на полях асфоделей, подкопченную бороду Сизифа, повязку на третьей голове Гекаты…       В довершение всего уже возле дворца Танат был сбит с крыльев каким-то белым летательным снарядом, верещащим, как сотня перепуганных нимф.       — Брат, — обрадовался снаряд, приземляясь на бога смерти и на поверку оказываясь Гипносом. — Э…радуйся.        Близнец смерти виртуозно умел подбирать приветствия.        Танат отлепил брата от себя и со скрипом принял сидячее положение.       — Что это?       — Это? — бог сна тщательно чистил растрепанные белые перья. — Это такое «оставь меня в покое»…        Танат почувствовал, как встают дыбом перья. Так просить о покое в подземном мире мог только один его обитатель.       — Бесится?       — С женой у него размолвка вышла, вот она раньше на месяц на поверхность и сбежала. Видал, как там сейчас солнце жарит? А наш как всегда…тени на судах в Тартар просятся — чтобы только не к нему на глаза. Слово поперек — двузубцем в лоб! Гермес на себе проверил, он еще не вовремя сунулся с каким-то приказом Зевса…       — А ты?        Гипнос принял величественный вид. Прямо в лежачем положении и с растрепанными крыльями.       — А что я? Я — как надежда из сосуда Пандоры. Держусь до последнего.        Видимо, Гипнос и впрямь был возведен в ранг надежды. Пока они с братом пробирались по коридорам дворца Владыки — на бога сна пялились с неприличным прямо обожанием. Кто-то из свиты пытался поцеловать край белоснежного хитона… Гипнос вяло отмахнулся пестиком, которым разминал в своей ступке семена мака.       — И сильно…?       — Такого пока не видел. То есть, с ним-то у нас разногласий не было — ну три дня, ну четыре, десять… потом махнет рукой и «где там твоя чашка». А нынче вот что-то…       — Сколько он без сна?       — Почти месяц. И получается круг, понимаешь. Сначала он не спал, потому что бесился, а теперь вот еще бесится, потому что не спит. То есть, и не собирается. То есть, каждому, кто хоть попытается…        Что-то пестрое и крылатое с воплем перечеркнуло коридор над головами братьев и исчезло, проломив ближайшую стену.       — По-моему, это был Морфей, — отметил Гипнос, — бедный мальчик… так я забыл сказать, что он теперь еще и бьет без предупреждения?        Стены дворца секундно содрогнулись. С каменных сводов посыпалась крошка.        Челядь и прилипалы провожали близнецов глазами так, будто те шли прямиком в пасть Тартара.       — Что самое мерзкое, — тарахтел Гипнос на ходу, — так никто не может приблизиться к нему на нужное расстояние. Ну, раствором окропить. Только кропило поднимаешь — а он…        Коридор у владыческой спальни поприветствовал Таната и Гипноса звучным «Хайре-е-е-е-е-е…. шмяк!»       — Между прочим, — с достоинством сообщил затем от стеночки вестник богов Гермес, — в такой позиции я даже… ик… после дионисовых пирушек не летаю!        И задумчиво почесал щеку о пятку.        Прямо скажем, позиция была не очень. Психопомп сильно смахивал на глиняную статуэтку, которую мастер в раздражении смял в кулаке, а потом завязал ее же собственным гиматием.       — Герой, — одобрил Гипнос и попытался подать герою руку, но ладонь встретила только пятку с измятыми крылышками сандалий.       — Дурак, — не согласился Танат. — Что лез? Будто никого других…       — Никого, — порадовал Гермес, отчаянно пытаясь развязаться. — Нет, слушайте, где руки-то у меня?! Правда же никого! Эриний он скинул во Флегетон еще вчера, они теперь у Гекаты сидят — ожоги лечат. Боги снов дрожат где-то по углам — ну, с разными увечьями, то есть. А, да! Кер он вырубил двенадцать дней назад — до сих пор в себя не пришли…        Танат пробормотал под нос, что «правильно вырубил».        Гермес разобрался с конечностями и вскочил на ноги, патетически вознося руки кверху:       — У Гекаты — сотрясение правой головы, Харон получил своим же веслом…да что там, я же в Тартар летал, Крона выманить пытался! Мол, так и так, не хочешь ли восстать, раз такое дело…       — И?       — Крон сказал, что дураков в Тартаре нет и никуда он не пойдет.       — Правильно! — вставил энергичный Гипнос. Уж он-то знал, что Владыка с недосыпу и в плохом настроении — один страшнее Титаномахии.       — Так что остаемся вроде как только… э… мы.        Танату вдруг очень захотелось на поверхность. На кровавое поле очередного боя. К стонущим раненым. К обиженным теням. И Мойры, если подумать, тоже красавицы…        И взмахивать верным, хоть и тупым клинком — как прекрасно по сравнению с темным ужасом, в который наверняка его ввергнут эти двое…       — Предлагаю подумать! — да, вот этой самой фразой.        В последний раз предложение подумать прозвучало перед тем, как Танат должен был отправляться за женой Адмета, навстречу своему поражению от Геракла. Ошеломленный приказом «героя не мять» Танат поделился с братом, и тот как раз предложил подумать. А после — не только подумать, но и слетать самому: «Чего там, в черное оденусь, крылья подкрашу, а тебе проигрывать не придется!»        Кто ж знал, что братцу придет в голову распахнуть навстречу Гераклу объятия с криком: «Это я, твой подземный друг! Всегда мечтал познакомиться поближе!» И кто ж знал, что Геракл не так поймет и дунет от гробницы со всех ног… Потом были долгие объяснения сначала с героем, потом с Владыкой, а под конец еще и с братом-близнецом: «Что?! А ты разве не так к людям являешься?! Нет, ну возьми же на вооружение способ…»       — …реакция у него чересчур хорошая, вот что. Один взгляд — потом сразу двузубец…       — Значит, нужно, чтобы не один взгляд.       — То есть?       — Значит, нужно, чтобы этот один взгляд был… на что-то такое, после чего уже будет не до двузубца…        Гермеса Танат не любил в принципе, а теперь возненавидел. За вдохновенный огонь в глазах.       — Предлагаешь привести Персефону?       — Пробовал, — отмахнулся Гермес, мимоходом потирая скулу. — Не пойдет. Нет, тут нужно что-нибудь совершенно безумное… вроде как виденья, но не видение, а… еще ужаснее, еще шальнее…       — По безумию у нас Лисса…       — …сунулась к нему третьего дня, теперь жалуется, что вдруг стала нормальной после того удара… Нет! Нужно что-то, до чего не додумается даже Лисса! Нужно… нужно…        …когда план был озвучен, Танат все-таки постоял немного в молчании. Усталый мозг отказывался принимать. Рука даже за мечом сначала не потянулась…        Гипнос и Гермес с интересом следили за его выражением лица.       — Застыл чего-то, — шепнул второй.       — Я бы радовался, — просветил его первый. — У тебя все же фора — пролететь пару коридоров… ну, пока не отмер.        Когда Танат неторопливо потащил меч из ножен, Гермес сдал назад и предупредил:       — Единственный способ!        Лезвие продолжало двигаться.       — Подумай, что станет с миром, если мы не заставим его заснуть!        Клинок прорезал воздух и потянулся к горлу посланца.       — И… и мы же тебя прикроем!        Меч остановил движение. Бог смерти устало потер лоб. Потом махнул рукой, как бы говоря «Ну, если так… мне уже все равно».       — Во что? — переспросил он.        Гермес принял совершенно невинный вид.       — А вы слышали о Великанских Лесах? На крайнем западе…        Танат поморщился.       — Почти там не бывал. Слышал, правда, что там любая белка размером с… стоп, ты же не хочешь сказать…        Меч, который только-только вернулся на место, опять вылетел из ножен.        …скрип двери в свою опочивальню Владыка Аид встретил привычным поигрыванием двузубца в пальцах.       — Кто? — осведомился он тоном, от которого хотелось спастись в водах Стикса.       — Я, — глуховато отозвался из-за двери знакомый голос.        Владыка отложил жезл.       — Танат? Я позволяю тебе войти, если у тебя важные вес…        Жезл остался забытым. Челюсть Аида — приотвисшей.       — Лисса? — потом неуверенно произнес Владыка. Высокая фигура помотала головой. Беличьей головой с застывшими мрачными гл      азами.        Над головой у пришельца поднимался рыжий хвост.        Между двух черных крыльев, которые покоились за спиной.       — Что за хре… — начал Аид, испытывая сильное желание потереть глаза. — Кто ты?       — Белочка, — безапелляционным басом заявило видение.       — Твою ма… — совсем не по-царски начал повелитель подземелий. — И что ты тут делаешь… белочка?        Что отвечать — Танат не имел ни малейшего представления. Ему вообще хотелось чихать, потому что проклятая шерсть со шкуры последней гигантской белки из Великанских Лесов проникала повсюду. Да еще и обзор был минимальным, и нельзя было понять, просочились ли Гермес и Гипнос ползком в боковую дверь и как там у одного дела с чашей, а у второго — с двузубцем, который нужно было стянуть из-под носа Владыки.        Импровизировать же бог смерти не любил люто: работа не располагала. Но раз уж пришлось…       — Живу я тут.       — А почему у тебя… крылья черные?       — А я хтоническая белочка, — немного подумав, отозвался Танат. — Дитя подземного мира страданий и ужаса. Да.        Владыка мимоходом оценил чернокрылую «белочку» не совсем вменяемыми глазами. Танат подумал, что понимает своего царя как никогда.       — Вижу, что ужаса. Как твое имя, о… хтоническая белочка из моего мира?       — А-а… Пентесилея*, — имечко звучало вполне подходящим, если учесть, каким голосом оно произносилось.        Не успев оправиться от облегчения, Танат услышал придавленное хрюканье со       стороны кровати Владыки. Кажется, голос Гермеса, хотя с чего бы Гермесу…        Тартар забери! Я что — назвал женское имя?!        Владыка тем временем хмыкнул. Взгляд расфокусированных глаз был чуть менее проницательным, чем обычно, но все еще…       — У тебя крылья Таната, о белочка Пентесилея. И его голос.       — Разве? — тут же пискнул Танат (кровать еще раз подозрительно хрюкнула). — Впрочем, может быть. Пусть Владыка не удивляется этому. Дело в том, что Танат — мой отец.        Удивляться тому, что несет отпущенное на волю подсознание, не было времени. Несет — и ладно, главное — Владыка полностью переключился на странное видение, а по потолку к нему тем временем бесшумно ползет что-то белое, трепетно сжимающее в руках чашу…       — Не замечал за Убийцей страсти к гигантским белкам, — с интересом заметил Аид.       — Он тщательно ее скрывал, — пискляво заверил Танат под непрекращающееся хрюкание из-под кровати. — Он встретил мою мать в Великанских Лесах, и… и…        Воображение ужаснулось и умолкло. Представить последующее Танат был не в силах.       — И его железное сердце возгорелось от страсти? — Аид сел поудобнее, не замечая, что его двузубец медленно от него уползает. — Кажется, сегодня я узнаю много нового о моем подданном. Что же было потом?        Белочка, то есть, Танат, смущенно изобразила волосатыми лапами, что это, вроде как, сокровенное таинство и это лучше не описывать.        Видимо, из-под кровати рассмотрели эти жесты, потому что хрюканье стало громче, а ползущий двузубец как-то подозрительно затрясся.        Владыка приготовился оглянуться на звук.       — Но он стыдится своей страсти! — громко и отвратительно пискляво поведал Танат. — Да, и потому моя мать умерла от горя. Но перед этим родила меня. И когда меня наконец воспитали дикие белки, они рассказали мне правду, и я явилась сюда, где мой дом…        Аид замер. Непонятно, мог ли он в таком состоянии отличать бред от яви, но вопросы задавать не переставал.       — Потому что ты…       — Да. Хтоническая белочка.       — Так поведай же мне, о Пентесилея, что ты делаешь в моих покоях?       — Пришла, дабы поклониться своему Владыке и просить зачислить меня в свиту! — бодро пропищал Танат. Он начинал входить во вкус.       — В свиту? В нее попасть не так просто. А с такой внешностью… — Аид тряхнул головой. Долгий недосып все же брал свое. — Расскажи мне о своих умениях. Что ты можешь принести в свиту?        Гипнос был уже почти над головой Аида и корчил рожи. Наверное, пытался сдержать смех при виде очень озадаченной «хтонической белочки Пентесилеи Танатиды».       — Я… могу летать, — начал Танат, дико желая чихнуть от беличьей шерсти. — И карать грешников… моими ужасными резцами. Пусть тебя не обманывает моя внешность, о Владыка — на самом деле я кровожаднее Кер… Еще… мой хвост можно использовать как опахало…        Двузубец уже почти уполз с кровати. Гипнос готовился кропить. Всего лишь несколько слов…       — Еще я могу танцевать… дабы усладить взор Владыки… рассказывать сказания и петь колыбельные…       Эти слова точно стали ошибкой. Видимо, зрелище танцующей перед троном Аида, (а то и напевающей басом колыбельную) белки с железными крыльями оказалось слишком большим ударом для притаившихся заговорщиков…        И с потолка, и из-под кровати раздался оглушительный ржач, от которого задрожали стены. С потолка еще и приговаривали: «Все изгибы Стикса, а я-то думал, у него воображения нет!»        «Зря», — успел подумать Танат, увидев, как помрачнело лицо Аида и сузились его глаза.        Гипнос, видимо, тоже что-то такое подумал, потому что немедленно принялся лить отвар (все еще дико хохоча).        Но…        Зря они понадеялись на заторможенность Владыки: славные рефлексы бойца Титаномахии сбоев не давали.        Чтобы вскочить и в изящном уклоне уйти от струи макового отвара у него ушло меньше мгновенья. Второе «меньшемгновенье» было потрачено на то, чтобы сцапать двузубец. Вернее, призвать двузубец вместе с отчаянно верещащим Гермесом.       Гермеса Аид стряхнул в угол легким щелчком пальцев — прицепился, мол… Мимолетный удар двузубца отшвырнул в сторону Таната, второй сбил с потолка бога сна.        Владыка повернулся к Гипносу с до крайности нехорошим выражением лица. — Наверное, я слишком невнятно попросил оставить меня в покое, — прошипел царь подземного мира, беря двузубец наизготовку. — Новая просьба будет яснее.        Нанося удар, который должен был заставить белокрылого бога проломить потолок, а за ним всю гранитную толщу, отделяющую аид от поверхности, и под конец вынужденно поздороваться с Гелиосом в высоте, Владыка краем глаза заметил, как метнулась по стене тень хтонической крылатой белочки…        У Таната Жестокосердного тоже была неплохая реакция.        Ее хватило на то, чтобы сообразить, что знакомство с Гелиосовой колесницей для и без того ушибленного близнеца — совсем не с руки. Ее хватило на то, чтобы вовремя напрячь крылья, опередить Аида и рвануть Гипноса из-под опасного удара…        Чашу Гипноса во Владыку они метнули уже соединенными усилиями.        Звук столкновения камня с державным лбом вышел славным. В воздухе отчаянно и сонно завоняло маковым настоем, и Аид убыл в мир относительно светлых грез. Правда, непонятно было все-таки, от настоя или от удара…       — Спит или… того? — шепотом осведомился Гермес, выражая общие опасения.        Танат устало вздохнул и принялся сдирать с себя шкуру гигантской белки: мало того, что в ней было жарко, так она еще и кусалась. Или в ней что-то кусалось…       — Спит.       — Ага, — тут же радостно затрещал Гипнос с пола, где он ползал в поисках чаши. — Да чего там, ему в Титаномахию молотом по башке в бою съездили — Япет, кажется… И ничего! Всегда не понимал, зачем ему Циклопы шлем подарили, с таким-то черепом… а-а-а, чаша треснула!       — Зато этот твой день воспоют аэды, — утешил бога сна Гермес. — День, когда ты узнал, на какие хитрости нужно идти, чтобы просто выполнить свою работу…       — Чего там хитрости? — огрызнулся Гипнос. — Обычное дело, бывало хуже. Танат, ты шкуру не выкидывай. Мне еще пригодится…        У выхода трое богов оглянулись и дружно оценили картину. Картина была хороша: посреди комнаты, слегка улыбаясь и ласково обвивая рукой верный двузубец, безмятежно почивал властелин подземного мира.       — Отойдет дней через десять, — на глазок определил Гипнос. — Ой, что будет. В Тартар — это самое меньшее…       — Пусть меня сначала застанет, — отрезал Танат.       — У вас еще есть время попросить убежища на Олимпе, — напомнил Гермес из-за спины. — В свиту к кому-нибудь затесаться…        Бог смерти пожал плечами.       — Не возьмут.       — Возьмут, а потом отдадут назад и приплатят, — захихикал Гипнос, но тут же сник. — Ох… Олимп!       — Что еще?       — Да к Зевсу мне сейчас. А он как за очередной красоткой понесется — про сон забывает начисто. Попробуешь подойти — молнию в руку! И Гефеста я пропустил, а он за своими молотами… О, а ты вместо меня к Аресу не слетаешь? Я тут в прошлый раз вперся, когда он собирался на свидание к Афродите, а у него копье было под рукой… Я лучше к Афине — она хоть думает, прежде чем бить… Бра-ат?        Но Танат исчез бесшумно, как и положено смерти, и растрепанные железные крылья не звякнули ни разу.        Верный меч отдыхал на поясе — ждал точила.        …не то чтобы бог смерти не любил свою работу. Просто он знал, что она не самая худшая. _____________________ * Пентесилея — от др.гр. «скорбь, печаль». Скорбная хтоническая белочка, да.