Собирая осколки

Чуткие израненные пальцы плавно ведут по выгоревшей от беспорядочного огня траве; Какаши сидит на корточках и, стряхивая со штанов горький сизый пепел, оглядывается вокруг. Оглушающая тишина давит на уши, будто на несколько километров вокруг него только лишь безжизненный пустырь земли, но пролетающий прямо перед носом сюрикен возвращает его в неприглядную реальность, где он находится на поле боя и, сжимая в левой руке парочку метательных ножей, не сводит непонимающего взгляда с окровавленных ладоней. Что произошло? Какаши отчетливо помнит, что война была окончена чуть меньше десяти лет назад: помнит, как Обито с помощью Камуи спас его; как умирал Мадара; как снова была запечатана Кагуя; как он надевал шляпу Хокаге и клялся служить на благо родной деревни. Сумбурные обрывочные воспоминания пролетают перед глазами быстрее ветра, тревожные мысли мечутся от одной проблемы к другой, когда в окружающем его затишье левое плечо пронзает нестерпимой болью. Какаши падает на колени, из горла непроизвольно вырывается тонущий в тишине сдавленный хрип. Быстрого взгляда за спину достаточно, чтобы заметить торчащую из лопатки потертую рукоять ножа. Прикладывая ладонь к уху, Хатаке с отвращением морщится — и без того покрытые чьей-то кровью пальцы касаются липкой мочки; видимо, разорвались барабанные перепонки. Какаши в непривычной для него растерянности трясет головой — неужели попал в какое-то гендзюцу? Как он здесь оказался? Он определенно был дома и… Какаши резко открывает глаза, когда ощущает на своих небритых щеках вечно ледяные ловкие пальцы Сакуры. Изумрудные глаза смотрят прямо в его темно-карие; он видит, как двигаются тонкие алые губы — определенно, она что-то пытается сказать. Когда ее ладони накрывают его уши, Какаши замечает знакомый зеленый свет, исходящий от них, и, переводя взгляд обратно на девушку, отмечает нехарактерную для нее несобранность. Что случилось с вечно готовой ко всему Сакурой? За несколько лет совместной работы он ни разу не видел ее настолько растерянной и испуганной — будто лесной серый кролик, убегающий от охотника; Сакура продолжает лечить его слух и, закусывая губу, как-то очень уж горько смотрит ему в глаза. «Сакура, что происходит?» — шепчет в окружающую его тишину он; чувствует, как шевелятся губы, как саднит в пересохшем горле; чувствует, но не слышит. Харуно лишь качает головой из стороны в сторону, убирая руки от его изумленного лица, и касается холодными губами горячего лба Хатаке, предварительно снимая с него хитайате; пепельные волосы водопадом падают на лицо, скрывают оба глаза, щекочут нос Сакуры. Какаши теряется в ощущениях — что, черт возьми, происходит? Если война еще идет, то значит, вся его жизнь ему… приснилась? Значит, не было смерти Обито, Мадара не был повержен, Кагуя не запечатана, люди всё еще находятся под влиянием Вечного Цукуёми, а Сакура… никогда не была с ним? В сложившейся обстановке это почему-то кажется ему наиболее комичным: шиноби убивают друг друга буквально в нескольких метрах от него, где-то там наверняка сражаются Наруто с Саске, а он думает о том, что куноичи Скрытого Листа и вся их послевоенная жизнь осталась где-то далеко позади, растворившись в каком-то гендзюцу? Прикосновение Сакуры приятным теплом разливается по телу, но слишком пораженный происходящим Какаши не двигается ни на сантиметр; не сводит пристального взгляда с ее аккуратного лица, подмечая усталость во взгляде изумрудных глаз. Непроизвольно рука тянется к розовым волосам — кажется, во время войны они были намного короче, — заботливо заправляет одну прядку за ухо. Какаши все еще не слышит, но видит, как искажается мучительной болью лицо Сакуры; брызгают стеклянные дорожки слез из глаз, морщится чуть вздернутый вверх нос, ядовитой змеей скользит по алым губам крик застывших страданий. Выгнув дугой грудь, она падает вперед, прямо в руки Хатаке, и, обессилев, касается лбом твердого мужского плеча. Он не понимает, в какой именно момент из собственного горла дикой птицей вырывается натужный душераздирающий вой; из открытой раны на ее спине хлещет багряным речным потоком кровь, пачкает выгоревшую почву под ними, проникает сквозь трещины в земле, уходит глубоко внутрь, питая собой корни растений и цветов, которые через много лет прорастут в этой проклятой пустыне смерти. Построенное на крови будущее? Как прозаично. Какаши не кричит, а буквально воет по-звериному, и, прижимая хрупкое тело к себе, пытается найти хоть какой-то признак жизни, но, очевидно, тщетно. — Какаши! — будто издалека слышит он родной голос и, поднимая голову, не видит вокруг ничего: ни Сакуры на руках, ни воюющих шиноби вокруг, ни летающих сюрикенов и метательных ножей; лишь он сам, сидящий на коленях посреди безжизненного пустыря. — Хатаке Какаши! — снова слышит срывающийся на верхние ноты голос, а через секунду наконец открывает глаза. Он… дома? Обстановка вокруг оказывается именно такой, какой он ее запомнил — небольшая спальня с платяным шкафом у входа, несколькими книжными полками с шедеврами Джирайи-сама у соседней стены и одиноко горящей лампой на столике рядом с кроватью. Только лишь изумрудный взгляд Сакуры полон неподдельного беспокойства, когда она убирает светящиеся зеленым ладони от его вспотевших висков. — Ты кричал во сне, — на выдохе сообщает она, прикладывая ладонь к его груди, и двигается телом чуть назад, продолжая сидеть на нем сверху, — у тебя так сердце колотится, я попробую тебе помочь, только не шевелись. Какаши молча кивает, на секунду прикрывая глаза, когда в грудную клетку входят потоки исцеляющей чакры; приятной свежестью она проходит по телу, расслабляет сдавленные криком легкие. — Ты так испугал меня, — запинаясь от пережитого стресса, признается Сакура, заканчивая с лечением. — Я проснулась от твоего крика, такого страшного, такого дикого, я… В пока не привычный мир звуков приходит детский плач, но Какаши, все еще частично находящийся мыслями в ужасном сне, даже не замечает этого, в то время как Сакура, резко вскакивая с него, накидывает на плечи халат и, выбегая из комнаты, кидает ему на ходу: — Я быстро. Хатаке медленно выдыхает, с противным скрипом пружин садясь на кровати. Значит, все-таки это был сон? С Сакурой все хорошо, они дома, в безопасности, война действительно закончена и никому ничего не угрожает? Приснившийся кошмар даже в реальности отдает чем-то жутко правдивым, поэтому Какаши в молчании опускает ноги на холодный бамбуковый пол и, отпихивая подальше черные тапочки, встает с кровати. Скрипя половицами в небольшом коридоре, он выходит на кухню и ловким движением руки чуть приоткрывает двустворчатое окно, впуская в комнату нежную прохладу летней ночи. В попытках успокоиться он достает из кармана висящего на стуле жилета пачку сигарет и, прикуривая одну из них, выпускает дым прямо на улицу. Детский плач за стеной никак не унимается, но Какаши этому безумно рад — в такие моменты как этот ему жизненно необходимо сосредоточиться на чем-то, чтобы не уплыть на тревожных волнах воспоминаний дальше в море прожитых событий и не утонуть в литрах пролитой им крови. Когда первая оказывается выкурена практически до фильтра, он думает о том, чтобы пойти помочь Сакуре успокоить дочь, явно разбуженную и испуганную его криком, но, замечая трясущиеся руки, молча берет из пачки следующую сигарету — к сожалению, сейчас он скорее навредит, чем поможет. Какаши слышит шлепки босых ног по бамбуковому полу позади себя и, выкидывая недокуренную сигарету в окно, с противным щелчком закрывает деревянную раму. — Папа, почему ты кричал? — напрямую спрашивает Ичиро, вытирая заспанные глаза рукавом спальной рубашки, и протяжно зевает, смотря на него. Хатаке присаживается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном, касается ладонью его пепельноволосой макушки и старается ответить так, чтобы не продолжать расспросы: — Мне приснился плохой сон, — практически честно отвечает он, продолжая трепать сына по голове. Привычные действия отдают воспоминаниями о том, что когда-то точно так же Какаши поступал и с Сакурой, чтобы подбодрить; как же забавно, что спустя столько лет подобный опыт приходится переживать с собственным ребенком. — Мне тоже иногда такие снятся, — понимающе кивает мальчишка и, подходя на пару шагов ближе, крепко обнимает его за шею, буквально повиснув на ней. — Мама в таких случаях делает мне горячее молоко и достает печенье с верхней полки, хочешь, я тебе тоже так сделаю? Какаши изломанно улыбается, прижимая сына поближе к себе, и оставляет благодарный поцелуй на макушке. — Не стоит, Ичиро. — Мама плохого не посоветует, — бубнит сын куда-то ему в шею. — Только постарайся больше не кричать так во сне, хорошо? Юки проснулась. — Прости, — тут же отвечает Какаши и, поднимаясь, бережно подхватывает сына покрепче, когда тот цепляется пальцами за его пепельные волосы. — Я постараюсь. — Хорошо, — лениво зевая, благодарно кивает он, полностью серьезно добавляя: — Если тебя в очередной раз будут мучить кошмары, обязательно расскажи мне, и тогда я точно принесу тебе молока. — Спасибо, — устало смеется Какаши, едва заметно улыбаясь, и с интересом спрашивает: — А какие кошмары снятся тебе, Ичиро? — Как-то мне приснилось, что Иноджин заставил меня съесть огромную жабу! — с очередным широким зевком рассказывает он, опуская голову на плечо отца и прикрывая карие глаза. — Но мама сказала, что таких больших не существует и что бояться мне не стоит, я ведь Хатаке. Какаши раскачивается из стороны в сторону, имитируя детские качели, но по его губам скользит счастливая гордая улыбка. Ребенок-сирота из практически вымершего клана, хоть и подарившего деревне двоих гениальных шиноби; он никогда не представлял, что в его жизни может наступить подобный момент: когда ребенок, его собственный ребенок с гордостью будет говорить о своей принадлежности к знаменитой родословной и находить в ней силы для противостояния, пусть для начала и собственным кошмарам. Конечно, Хатаке — это не великие Сенджу или скандально известные Учихи, но достаточно уважаемые члены Конохи. Какаши никогда даже не задумывался о том, что когда-то в обычно тихом и заброшенном доме клана снова станет многолюдно — вырастивший себя сам, он и не знал никогда, каково это, но когда маленький Ичиро делал первые робкие шаги в большой гостиной, старший Хатаке вдруг впервые подумал о том, что, возможно, длинная родословная не остановится на нем. Пригревшись на руках отца, Ичиро начинает сладко сопеть уже через несколько минут; замечая это, Хатаке молча направляется в просторную детскую, аккуратно опускает сына на подушки, раскиданные по всей кровати, и оставляет легкий поцелуй на его лбу. — Ичиро - вылитая копия молодого Какаши! — как-то по-родительски тепло сказала зашедшая несколько недель назад на чай Цунадэ, но Хатаке не придал тогда этим словам никакого значения — какая разница, что внешне они похожи как две капли воды? Главное, чтобы мальчик вырос здоровым. Конечно, заявить такое вслух он не осмелился — лишь скептично усмехнулся в кружку с черным чаем и, чуть не расплескав половину, виновато посмотрел на бывшую коллегу. — Хм, — многозначительно улыбнулся он, кидая счастливый взгляд на суетящуюся рядом Сакуру. — Клановые гены… — Главное, чтобы характером он пошел не в тебя, Какаши, — тут же добавила Пятая и, заметив недовольный взгляд Шестого, хлопнула ладонью по месту рядом с собой. — Сакура, хватит искать на кухне золотые россыпи, садись рядом, я зашла на чай, а не с проверкой. Сакура осторожно присела на стул, ставя на деревянный столик на кухне вазочку с шоколадными вафлями и несколько моти с персиком, и поинтересовалась: — О чем вы говорили? — Обсуждали мой отвратительный характер, — с полуулыбкой усмехнулся Хатаке; Цыкнув что-то себе под нос, Цунадэ грозно свела брови к переносице и обратилась уже к ученице: — До сих пор не понимаю, как вы двое так внезапно сошлись. Щеки Сакуры предательски заалели, а чай чуть не полился из носа, когда она заметила на себе пристальный взгляд Пятой, в котором так и играли бесенята. — Мы просто оба заблудились на дороге жизни, — честно ответил Какаши, ставя черную кружку на стол. Грубые мужские пальцы легко коснулись острого женского колена под столом, провели костяшками по нежной коже; Сакура накрыла его пальцы ладонью и, сжав их, благодарно посмотрела на мужа. — Рассказывайте-рассказывайте, — поддразнила их Цунадэ, откусывая кусочек от пахнущей шоколадом вафли. — А вот для Ичиро с Юки придумайте что-то более реалистичное. Сакура улыбнулась. Снова оказываясь на кухне, Какаши наливает в граненый стакан воды из-под крана и выпивает ее залпом, отворачиваясь к окну в надежде успокоить бешено стучащее сердце без помощи сигаретного дыма — в конце концов, Сакуре никогда не нравилась эта пагубная привычка Шестого, а расстраивать жену уж точно не хочется. В клановом доме становится подозрительно тихо — видимо, испуганная его криком Юки наконец успокоилась и уснула. Какаши кидает взгляд на кухонное окно, отмечая про себя, что уже скоро наступит рассвет — ночное небо светлеет медленно, плавно смещается к далекому горизонту цветовой круг; через несколько часов проснется деревня. Сакура заходит на кухню практически в полной тишине и, замечая Хатаке у окна, молча обнимает того руками сзади; упирается лбом между лопаток — выше просто не достает, — прячет в черной футболке нос, смыкает руки в замок под грудью Шестого, продолжая молчать. Она знает, что слова бессмысленным потоком пролетят мимо него, даже не коснувшись ушей, поэтому все, что ей остается — касаться мужа осторожно, нежно, стараться сказать «все хорошо», не произнося ни слова; так, чтобы было понятно только ему. Сакура чувствует, как поворачивается к ней лицом Какаши, как опирается о подоконник, но глаза не поднимает — наоборот, снова спрятав лицо где-то на мужской груди, крепче смыкает переплетенные пальцы. Не укрытые перчатками шершавые ладони Хатаке скользят по напряженной спине жены, останавливаются на девичьей талии, чуть прижимая ближе — так, чтобы между ними не осталось никакого расстояния. Он кладет подбородок ей на макушку и, предварительно целуя ее в розовые волосы, шепчет: — Мне жаль, что так вышло. — Это не твоя вина, Каши, — мгновенно отвечает Сакура, проводя носом по футболке Шестого. — Всем нам снятся иногда плохие сны. «Плохие сны» — явно не то описание, которое было бы к месту, но Хатаке не произносит это замечание вслух. — Расскажешь, что тебе приснилось? — Война, — просто говорит он, буквально кожей чувствуя, как напрягается в его руках Сакура. — Ты… умерла в моем сне, а я ничего не мог сделать. Тонкие пальцы аккуратно ведут по холодной спине, острый нос тянется куда-то между его ключиц; она всегда верила, что прикосновения говорят больше, чем слова, и, хоть последнего у нее всегда было в избытке — как оказалось, Сакура могла быть той еще болтушкой, — в ситуации подобной этой слов просто не находилось. Какаши не помнит, когда это произошло впервые — кажется, спустя две недели после окончания Четвертой Войны Шиноби, когда он пришел в госпиталь, чтобы проверить зрение; не дождавшись в палате врача, он уже собирался уходить, но дверь резко открылась, впуская необычно молчаливую Харуно. — Сакура, что-то случилось? — осторожно полюбопытствовал он, когда она молча подошла к нему, доставая из кармана халата медицинский фонарик и направляя его на правый глаз. — Да, всё… хорошо, — как-то очень неуверенно промямлила Харуно, продолжая осмотр; дрогнули длинные пальцы, по лицу пробежало молнией то ли сомнение, то ли усталость, понять оказалось сложно. — Я могу зайти и в следующий раз… — предложил он, внимательно рассматривая ее красное лицо. Неужели плакала? — Всё… хорошо. Будь на месте Сакуры любой другой ирьёнин, Какаши, несомненно, просто бы промолчал и попросил продолжить осмотр, но, когда фонарик в ее пальцах опасно качнулся в сторону, он ласково коснулся рукой руки и, придерживая девушку за запястье, твердо сказал: — Сакура, ты должна рассказать. Продолжая с интересом изучать свои ноги, Харуно молчала; от Хатаке не ускользнуло то, как бегали в разные стороны глаза, как она закусывала и без того обветренную губу. — Сакура, — все же попытался настоять на своем он и, осторожно приблизив руку, коснулся двумя пальцами острого подбородка, поднимая его выше, так, чтобы она смотрела на него. — Сакура… Сакура замечает, насколько внимательно ее готовы слушать; мозолистые пальцы Какаши как-то непривычно ласково сжимают ее собственные, но он, кажется, даже внимания на это не обращает, видимо, считая это не более чем дружеским жестом. Когда изумрудные глаза встречаются с карими, она внезапно ловит себя на очень очевидной мысли: а кому довериться, если не ему? Кто еще выслушает, поймет, поддержит? У Наруто куча своих проблем, Саске ушел и не пообещал вернуться, у Ино цветочный, а Хината слишком занята делами клана. Одиночество встречает Сакуру неожиданно, но вовсе не страшит — она уверена, что может с головой уйти в работу, чтобы как-то справиться с ним, но что делать, если ее единственное средство для борьбы с внутренними проблемами не работает? Не получается положить проблемы в коробку, спрятать в чулане и забыть о них; невозможно не страдать от чувств, которые выросли в хрупком девичьем сердце за несколько лет; невозможно наблюдать за тем, как умирают те, кого еще утром спасала от гибели, и вот пару часов спустя уже регистрируешь время смерти. — Я так устала, Какаши-сенсей, — честно призналась она, выкручивая пальцы чуть ли не полностью. — Сегодня умерло трое, вчера еще шестеро… Война закончилась, но пострадавшие шиноби продолжают умирать, и я чувствую себя такой бесполезной дурочкой… Какаши понимающе кивнул и, сам от себя того не ожидая, коснулся ладонью ее головы, зарылся пальцами в розовые шелковистые волосы, нежно провел по ним, совсем не так, как делал раньше. Подобная тактильность Хатаке непривычна — он никогда не любил прикосновения, попросту не находя в них ничего хорошего; если необходимо выразить свои эмоции, лучше воспользоваться словами, чтобы потом не искать тайный смысл в неосторожных жестах. С Сакурой почему-то подобное не кажется глупым, наоборот, действительно верным. — Сакура, ты делаешь все, что в твоих силах. Это главное, понимаешь? Харуно уныло кивнула, вздыхая, и благодарно взглянула на своего бывшего наставника. — Какаши-сенсей, у меня скоро смена заканчивается, не хотите прогуляться? — без задней мысли спросила она; в конце концов, почему бы и нет? Если уж и доверить кому-то все свои переживания, то только тому, в ком она всегда была уверена. — Хочу, — он ответил быстрее, чем успел подумать. — Зайти за тобой после смены? — Если можно, — чуть смущенно попросила она, шмыгнув носом, криво-криво, будто отражение в разбитом зеркале, улыбаясь. Уже выходя из палаты, Сакура оборачивается лишь раз, чтобы поймать взгляд карих глаз Какаши; убедиться, что он точно зайдет, точно не оставит одну, точно будет рядом, когда ей это нужно. В конце концов, пожалуй, только он никогда её и не подводил. И Какаши приходит. Держит зонтик над головой, переминается с ноги на ногу у дверей госпиталя, кивает всем тем, кто желает поздороваться с новым Хокаге; Сакура подходит к нему медленно, будто боится, что он передумает и убежит, но вместо этого он лишь смотрит на неё очень-очень тепло; так тепло, что хочется стащить приклеенный намертво жилет и проверить, не спрятана ли там где-то грелка. Какаши подставляет ей локоть; благодарно принимая его, Сакура робко улыбается и, неожиданно чихая, ловит на себе беспокойный взгляд. — Всё хорошо? — с волнением спрашивает он, когда Харуно перепрыгивает через внушительных размеров лужу; Хатаке же просто её переступает, запоздало думая о том, что с их внушительной разницей в росте проще посадить её на шею и нести так через всю Коноху. — Да, — искренне отвечает она, чуть сильнее хватаясь за крепкую руку. — Теперь да. Какаши не помнит точно, что было дальше, но отчетливо помнит, как их дружеские встречи стали свиданиями; помнит, как на третьем из них Сакура поднялась на носочки, резко стащила ненавистную маску и коснулась губами губ, а потом, видимо, испугавшись собственного же напора, ретировалась домой, даже не обернувшись назад, чтобы во всех красках лицезреть абсолютно сбитого с толку Какаши. Какаши помнит, как на следующий день пришел к ее квартире к половине седьмого утра и, застав заспанную и ничего не понимающую Сакуру на пороге, осторожно спросил, чего на самом деле она хочет — забыться в ком-то или… Какаши помнит, как с вечно обветренных губ Сакуры сорвалось «хочу любить тебя и быть любимой», но абсолютно забыл, что произошло потом. Помнит, как практически год спустя пришел к родителям Харуно не в качестве сенсея единственной дочери или Шестого Хокаге, а как ее возлюбленный; помнит, как крутил ободок кольца на безымянном пальце, когда задерживался на работе позднее обычного; помнит, как впервые брал на руки Ичиро и счастливо смеялся под напускной недовольный взгляд Сакуры, когда тот, повзрослев, в качестве первого слова выбрал «папа». Хатаке Какаши абсолютно точно перестал помнить, что такое «одиночество», когда на тридцать восьмом году жизни в его жизни появилась маленькая девочка с изумрудно-зелеными глазами, слишком похожими на те, которыми Сакура смотрела на него в той палате госпиталя. Теплый юго-восточный ветер разливается по подоконнику, колышется яблоня в саду за окном; утренний туман клубится по городу, когда Сакура прижимается к мужу еще сильнее и, целуя его в подбородок, шепчет в окружающей их тишине: — Хатаке Какаши, тебе не стоит волноваться, что я тебя покину, ты же это знаешь? — Знаю, — устало отвечает он, касаясь носом ее розовых волос, вдыхая её запах яблока и какой-то пряности, — я знаю, родная. Она жмурится, когда поднимает голову и смотрит на него своими изумрудными глазами; улыбается, словно сытый кот, когда Какаши оставляет на лбу легкий поцелуй. Он никогда не признается вслух, что после десяти проведенных вместе лет в качестве пары, пяти лет в качестве учителя и ученицы, после двоих детей и бесконечного числа совместных ночей он боится её потерять. Решение впустить Сакуру в свою жизнь далось с трудом, непосильным и практически невыполнимым; Какаши много раз задавался вопросом, почему так сложилось, и никогда не находил ответа — пока однажды она сама не разрешила эту дилемму простым «сошлись два одиночества». В этом Хатаке Какаши был далеко не новичком — с малых лет привыкший жить самостоятельно, он не любил открываться людям, даже не видел в этом смысла, пряча боль потерь где-то глубоко в сердце; сердце, в которое, сама того не ведая, очень осторожно забралась розоволосая куноичи. Уж если его сердцу было суждено разбиться еще раз, от потери или от отказа, для него это бы стало привилегией, сделай это Сакура. — Пойдем спать? — тихонько предлагает она, прикрывая глаза. — Думаю, у нас есть пару часов до того, как прозвенит будильник. — Иди, — еле слышно бормочет он, чмокая жену в макушку. — Я приду через минуту, хорошо? — Если не придешь, задушу подушкой, — с ленивым зевком угрожает она, отпуская руки, все еще державшие Хатаке в объятиях. — Не опаздывай, — добавляет, уже стоя в дверях кухни и кидая на него полный любви взгляд. — Я не посмею, — усмехается он, наблюдая за тем, как Сакура скрывается за дверями спальни, и шагает в соседнюю комнату. Ичиро разваливается на маленькой кроватке в позе морской звезды, скинув подушку на пол и едва заметно двигая во сне правой ногой — видимо, куда-то очень торопится. Бежит за Иноджином с жабой? Пытается успеть за Боруто? Кто знает. Не сдержав счастливого смешка, Какаши проходит мимо него и, наклоняясь на кроватью дочери, тихо-тихо шепчет: — Прости меня, принцесса, хорошо? Я не хотел тебя разбудить. Девочка молчит, забавно морща носик, и уже, наверное, видит прекрасный сон, сжимая в маленьких пальчиках кусочек детского одеяльца — подарок Мебуки и Кизаши к рождению внучки полгода назад, — когда Какаши касается указательным пальцем пухлой щечки. Малышка едва слышно чихает, когда он заботливо подталкивает ей одеяло и, тепло улыбаясь, добавляет: — Когда-нибудь, когда ты станешь намного старше, папа обязательно научит тебя кидать кунай, если конечно, сможет держать его в руках, — Какаши вздыхает, будто этот момент должен был наступить уже завтра. — Но я надеюсь, что ты с братом никогда не будешь частью того мира ненависти, в котором были мы с мамой. Юки уж очень забавно двигает ножкой; причмокивает во сне, стараясь пережевать одеяло, заставляя Хатаке умилиться — и где он растерял весь свой военный запал? Когда успел стать таким нежным и заботливым? Впрочем, ответы на эти вопросы находить вовсе не хочется, да и заниматься самокопанием нет времени; все, в чем он абсолютно точно нуждается прямо сейчас — прижаться к давно спящей Сакуре, поцеловать в волосы и уснуть. — Папа постарается уберечь вас от всех опасностей, веришь мне? — прошелестел он и, наклоняясь чуть ниже, бережно поддержал голову дочери, вытаскивая несъедобную часть постельного комплекта изо рта. — Просто иногда папа не справляется с собственным беспокойством. Малышка улыбается во сне. — Я обещаю показать тебе, что значит семья, Юки, — дает нерушимую клятву дочери Какаши. — Потому что благодаря твоей маме я теперь и сам знаю, что это такое. Оставляя поцелуй у дочери на лбу, Какаши вдруг думается, что имя «Юки» как никогда верно отражает то, что чувствовал он последние десять лет. Уже осторожно разместившись на кровати в спальне, он чувствует, как прижимается к нему спиной Сакура, как спокойно дышит и, пряча холодный нос в сгибе его локтя, сквозь сон шепчет желанное: — Люблю тебя. — И я тебя, — умиротворенно отвечает он, закрывая глаза. *** Над Конохой нависает легкая и прозрачная пелена тумана; свежая предрассветная прохлада проникает в спальню через приоткрытое на ночь окно. Благоговейная тишина накрывает деревню; не звенит на улицах хор голосов, лишь изредка слышно курлыканье ранних голубей. Растрепанные по всей подушке волосы Сакуры щекочут нос Какаши; громко чихая, он моментально открывает глаза и, неотрывно смотря на белый потолок, пытается понять, который час. Будильник звенит через минуту; лениво вытаскивая левую руку из-под оделяла, Сакура быстрым жестом отключает его и, поворачиваясь к мужу лицом, сладко улыбается. — Доброе утро, — хрипло шепчет она, чуть приподнимаясь и оставляя на губах Какаши легкий утренний поцелуй. — Как спалось? — Лучше, чем ночью, — уклончиво отвечает он, проводя широкой ладонью по пояснице жены. — Еще раз прости за вчера. — Прекрати извиняться, — настоятельно просит она и, придвигаясь ближе к мужу, кладет подбородок на его грудь, стараясь не сводить со смущенного лица пристального взгляда. — Если продолжишь в том же духе, я начну извиняться за каждый раз, когда стаскивала с тебя одеяло ночью. За все десять лет, — шутливо добавляет Сакура. — Это серьезное заявление, — улыбается Шестой и, проводя по розовым прядкам рукой, касается уха. — Боюсь, против него мне ничего не сделать. — И не надо, — мурчит Сакура куда-то в шею, чувствуя, как ладонь Какаши соскальзывает с поясницы на ягодицу. — Мы семья, и тебе не стоит извиняться за такие глупости перед нами, — добавляет она, оставляя воздушный поцелуй на его ключице. — М-м-м, госпожа Хатаке, мне кажется, вы опоздаете на работу, — шепчет он, когда проворные руки жены пролезают под ночную футболку, бережно касаясь натренированных мышц, и останавливаются у пояса домашних штанов. — Не думаю, что в этом мире найдется кто-то, кто мог бы отгово… Деревянная дверь гремит от ударов детских кулаков. — Мама, Юки проснулась! — сонно тянет Ичиро за дверью. — Зачем нужны будильники, если есть младшая сестра… Кидая виноватый взгляд на Какаши, Сакура оборачивается к двери: — Иду! Прости, что так вышло, — ласково щебечет она, целуя мужа в нос, — обещаю исправиться вечером. — Буду ждать этого, госпожа Хатаке, — улыбается он. Сакура быстро соскальзывает с кровати; плавно колышется легкое голубое платье на тонкой фигуре — Какаши не сводит пристального взгляда с жены до тех пор, пока за ней не закрывается дверь. Последний месяц утро в семье Хатаке начиналось шумно — как правило, с голодного крика маленькой Юки. Быстро вставая с кровати, к ней уходила Сакура — только лишь для того, чтобы покормить; Какаши же поднимался следом и, шаркая ногами, в полусонном состоянии доходил до кухни, где ставил завариваться зеленый липовый чай. Пока он настаивался, Шестой с точностью шеф-поваров рассчитывал пропорции для утренней каши, заливал зерна молоком и ставил кастрюльку на плиту. Через несколько минут за отцом прибегал Ичиро, и, пока он взбирался на кухонный стул, на кухню, держа на руках Юки, заходила Сакура. Осторожно сажая дочь на свои колени, она расставляла на столе три тарелки, чтобы через семь с половиной минут Какаши мог разложить по ним завтрак. Госпожа Хатаке убегала из-за стола первая: привычно раскидывала по дому вещи, собиралась на работу. Уходя, целовала каждого члена семьи в лоб и, громко стуча каблуками по дороге, направлялась в госпиталь. Какаши, передавший месяц назад пост Хокаге Наруто, оставался дома: готовил что-то вкусное на ужин, учил Юки разговаривать и периодически наблюдал за тем, как Ичиро пробегал под окнами дома, чтобы встретиться с кем-то из друзей. — Тебе будет не скучно оставаться дома? — как-то спросила у него Сакура, укладывая дочь спать. — Все-таки ты Хокаге. — Бывший Хокаге, — тут же поправил жену он. — И нет, будем считать, что у меня случился отпуск. — Ты уверен? Какаши в привычном жесте едва заметно нахмурился. — Да. Сакура, не бросать же тебе дела госпиталя, верно? — метко заметил он. — Ты там буквально незаменима, а я уж наверняка справлюсь с домашними делами. — Ну хорошо-хорошо, ты меня убедил, — ответила она, — уверена, Наруто потребуется твоя помощь с некоторыми делами… — Закроюсь дома и сделаю вид, что меня нет, — отшутился Какаши, когда заметил на себе внимательный взгляд жены. — Всё будет хорошо. Всё действительно было хорошо — Хатаке прекрасно справлялся со своей новой ролью, пока Сакура трудилась на благо больницы. Пока её детище процветало под умелым руководством и важными советами Цунадэ-сама, Какаши наблюдал за тем, как растут дети, и, счастливо улыбаясь, думал о том, что о большем и не мог мечтать. На ярком полуденном солнце Какаши жмурится, приставляет к бровям ладонь в попытках скрыться от жгучих лучей. Крепко держит на руках маленькую Юки; наблюдает за тем, как любопытный взгляд изумрудных глаз внимательно смотрит за бегающими недалеко детьми. Замечая брата, девочка тут же вскидывает маленький пальчик и, показывая прямо в пепельную макушку, выразительно смотрит на отца, мол: «смотри, братик!» — Кто там, Юки? — заинтересованно спрашивает Шестой, будто не замечая того, как усердно машет пальчиком дочь. — Ну, скажи! — И! — лепечет она. — Па, И! — Что-что? — улыбается он, когда Юки пытается стащить с его лица черную маску. — Не понимаю. — Па, И! — уверенно произносит она, не прекращая попыток стянуть с Какаши непонятный кусок ткани, закрывающий половину лица. Хатаке сразу понимает, что за странными междометиями дочь пытается сказать что-то вроде «папа, там Ичиро», но глотает все сложные звуки. Какаши не расстраивается, а, наоборот, умиляется — пусть она слишком мала для связной речи, малышка пытается, и для него это главное. — Папа! — кричит заметивший его Ичиро и, подбегая к нему, тут же начинает умолять. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, научи кидать ножи! Какаши хочет отказать тут же, зарубить эту идею в корне — ему даже и пяти лет нет, почему не хочется ребенку побыть ребенком? Вовремя вспоминает, что, похоже, гены делают свое дело — что еще можно было ожидать от ребенка Копирующего Ниндзя и лучшей ученицы Цунадэ-сама? — Хорошо, — с ноткой безнадеги выдыхает он. — Только слушай внимательно. — Конечно-конечно, — кивает словно болванчик сын. — Ребята, он согласился! — кричит Ичиро притаившимся недалеко друзьям. — Идите сюда! — Что, я не… Прежде чем Какаши успевает сказать хоть слово, его обступают несколько ребят: среди них он замечает уже знакомое лицо с голубыми глазами и двумя тонкими полосками на каждой щеке. — А ты мог бы и своего папу попросить! — резонно замечает Иноджин, проталкиваясь чуть ближе к Шестому. — Мой папа занят! — парирует Боруто, но в долгу не остается. — Ты тоже мог бы своего… — Прекратите оба! — шипит Шикадай, переводя взгляд от одного мальчишки на другого. — Иначе господин Шестой рассердится и никого из нас не научит. Какаши громко вздыхает — видимо, у него на роду написано всегда поучать чему-то молодежь. Надоедливое звание «господин Шестой» он старается пропустить мимо ушей и, когда Юки начинает опасно шмыгать носом на его руках — того и гляди заплачет, — осторожно садится на лавочку недалеко. — Держи, — Боруто протягивает девочке один из кунаев, — тебя тоже… — Возможно, чуть позже, — со смешком говорит Какаши, быстро выхватывая из рук сына своего бывшего ученика оружие, — когда она подрастет и хотя бы сможет самостоятельно стоять… — Мама говорит, что у меня скоро тоже появится младшая сестра! — вываливает правду Боруто. — И я обязательно попрошу господина Шестого научить и ее бросать кунай. Какаши смеется через маску. Юки удобно устраивается на коленях у отца и, внимательно наблюдая за тем, как он берет в руки метательный нож, даже не думает о том, чтобы начать плакать. — Если лезвие ножа тяжелое, для броска надо держать нож за лезвие, — объясняет Хатаке, — положите рукоятку в раскрытую ладонь возле пальцев, четырьмя пальцами обхватите рукоятку ножа, большой палец положите на верхушку, — продолжает он, сжимая оружие в правой руке. — Если загнуть запястье к предплечью, то нож будет поворачиваться быстрее… За действиями бывшего Шестого Хокаге внимательно наблюдают восемь пар глаз. «Маленькое представление», — улыбается про себя Какаши, но объяснять не перестает: — Перенесите вес с доминантной ноги на другую, вытяните руку от предплечья и… Кунай летит вперед, быстро рассекая железом воздух, врезается в стоящий напротив дуб под восторженный шёпот маленьких шиноби. Когда сталь оказывается больше чем наполовину в дереве, перешептывания детворы перерастают в радостные крики; Какаши даже ухо затыкает — непривычно громко, будто он вернулся в то время, когда был назначен наставником юных генинов. Мальчишки и девчонки начинают пробовать бросать ножик в дерево по очереди, внимательно слушая советы Хатаке; когда спустя несколько попыток первым это получается у Иноджина, ребята восторженно улыбаются и берутся за дело с куда большим энтузиазмом. Засыпает на руках отца маленькая Юки; солнце клонится к закату, когда Какаши наконец встает с насиженного места. — Господин Шестой, господин Шестой! — снова окружает его детвора. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приходите сюда и завтра! Хатаке улыбается сквозь маску: слова ребят греют лучше любого теплого чая в самый холодный день. Обещая, что он вернется, Какаши забирает Ичиро и, выслушивая всю дорогу до дома его увлекательный рассказ о том, как сегодня было круто, совсем не замечает только что вернувшуюся домой Сакуру. — Что случилось? — спрашивает она, когда к ней в объятья летит сын. — А папа был сегодня таким крутым! — пускается в чуть сбивчивые объяснения Ичиро, пока Сакура гремит посудой на кухне. *** Тонко редеет под лунным светом воздух, над Конохой опускается чернильная темнота ночи, когда Какаши, чуть спустив очки на нос, читает очередную книжку. Сидящая рядом Сакура тихонько напевает какую-то колыбельную дочери, старается особенно сильно не шуметь и оттого переходит на шепот. — Уснула? — тихо спрашивает Хатаке, когда она осторожно укладывает дочь в кроватку. — Спит безмятежным сном, — шепчет Сакура в ответ и, ныряя под теплое одеяло, счастливо улыбается. — Ты точно не устал за целый день с ней? — Ни капли, — отвечает он, нежно целуя жену в макушку. — Но, знаешь, кажется, я знаю, чем буду заниматься, когда она станет достаточно взрослой для того, чтобы оставаться одна. Ну, или когда поступит в Академию. — М-м-м? — с интересом тянет она. — Думаю, из меня получится неплохой экзаменатор на выпускных экзаменах в Академии, что скажешь? Сакура улыбается. — Мне кажется, это отличная идея, — кивает она, крепко обнимая мужа. — Как думаете, сенсей, я смогу сдать ваш экзамен? Когда Какаши смотрит в родные изумрудные глаза, то тут же вспоминает об обещании, которое она дала ему утром. Он принимает правила игры и, задумчиво прикладывая палец к губам, серьезно произносит: — Я думаю, вам придется постараться, госпожа Харуно. — Хм, — тянет она, целуя его куда-то за ухом. — Знаете, Какаши-сенсей, я уже восемь лет как госпожа Хатаке… — Думаю, моя информация о вас немного устарела, — отвечает он, касаясь носом носа. — Как думаете, поможете мне обновить мою память? — С радостью, сенсей. С той ночи больше никому не снятся кошмары.