Начало

      Гониль совершенно за ним не успевает. Не в том плане, что Джуён слишком быстро ходит, хотя и это тоже. Нет. Он заканчивает за Гонилем почти каждую фразу, предугадывает его реакции и желания, заранее знает, чего они оба хотят. Джуён всегда на шаг и на мысль впереди.       — Кажется, кто-то стал слишком стар, — Джуён смеется над ним постоянно, когда он и буквально, и фигурально не успевает. Ни идти за ним, стремительно несущимся вперед, ни реагировать на каждую мысль из потока, что Джуён выдает без перерыва.       Их дружба изначально была странной, и было непонятно, кто за кем увязался: четверокурсник за первокурсником или наоборот. Джуён со второго дня их знакомства напрочь забыл, что такое уважительное обращение к старшим — в первый день, когда их только Гониль только представился ему как сонбэ с четвертого курса, Джуён демонстрировал хотя бы капли приличия.       — С тобой слишком комфортно, — его единственное объяснение, — хён, — морщит нос Джуён, кривляясь по-детски. Никакого «сонбэ» Гониль тут никогда не дождется. Оно ему, впрочем, и не нужно. Все формальности закончились после того, как Джуён на следующее утро после знакомства предложил выпить вместе бабл ти, а Гониль легкомысленно согласился.       Им правда вдвоем комфортно. От Джуёна исходит какая-то бешеная энергетика, из-за которой хочется жить, а не безвольным камнем лежать на пляже и ждать, пока вода выточит из тебя что-то путное. Гониля она заряжает, заставляет вставать с кровати каждое утро. Мысль о том, что после нудных пар они вновь окунутся в какое-нибудь безумие, каким-то образом вселяет жажду жизни.       Если у него нет собственных планов, он никогда не знает, что Джуён задумал сегодня. Урок бальных танцев, где они единственная парочка парней, неловко щупающая друг друга за талии и плечи. Поездка на одном электросамокате, который явно не предназначен для двух людей, через весь город — щупание талии Джуёна, стоящего впереди, также включено в список развлечений.       Гонилю в принципе постоянно хочется его трогать. По мелочи. Помочь убрать длинные пряди с лица, щелкнуть его, дурака такого, по носу — и для себя отметить, что у Джуёна слишком красивый нос. Приобнять за плечи, пока они идут куда-то. Пихнуть его локтем в бок, когда он не знает, как еще выразить эмоции.       Гониль, вообще-то, не очень контактный человек обычно. Он предпочитает не нарушать личное пространство людей без спроса. Дело в том, что Джуён как будто бы не против. Он ничего не говорит, только смотрит своими большими глазами и улыбается.       Улыбается он красиво.       А еще бесконечно удивляет. Гонилю кажется, что этот мелкий умеет все. В караоке он доказал, что отлично поет, на всевозможных уроках танцев — что отлично танцует. Рисует тоже неплохо — один раз они ходили на урок по акварельной живописи. Несколько видов спорта, которые они перепробовали, давались Джуёну легко. Зато Гониль каждый раз себя чувствует по меньшей мере дедом, а Джуён из-за него по-идиотски ржет.       За шутки про старость его хочется немножко прибить, но Гониль способен разве что щелкнуть по носу или рассерженно зыркнуть. Он даже не может поворчать спокойно, потому что Джуён снова назовет его бухтящим стариком и будет смеяться пуще прежнего.       Не то чтобы Гониля что-то не устраивает в их дружбе, но спустя почти год после знакомства он решает поинтересоваться:       — Почему у тебя нет друзей твоего возраста?       — А у тебя? — Джуён хитро смотрит из-под длинной челки. Руки у него заняты настраиванием гитары. — Я думал, у выпускников целая гора знакомых и друзей, а тебя я вижу лишь с собой или с книжками из библиотеки.       Они сидят в коридоре университета довольно поздним вечером. Впрочем, даже в такое время тут довольно многолюдно: полумертвые студенты снуют от библиотеки до туалета и обратно бесконечным потоком. Экзамены на носу. Гониль, как никто, чувствует их приближение, но сильно не волнуется. Джуён все-таки хорошо подметил: он часто тусуется с книжками из библиотеки, а не с реальными людьми. На них не хватает времени. Хватает только на Джуёна с его неуемной энергией и на подготовку к экзаменам.       — Большинство из них такие же, как я, — продолжает Джуён, плавно перебирая струны длинными пальцами. — С ними весело, ты не подумай. Но… не так. Мне нравится смотреть на тебя.       Гониль удивленно вскидывает бровь. У них это, конечно, взаимно — ему тоже нравится смотреть на Джуёна, но звучит это все же странновато. И почему-то очень волнующе.       — Ты реагируешь на все иначе. Тебя легко удивить, хоть ты и делаешь вид, что весь этот мир познал и преисполнился. Твое дебильное чувство юмора мне тоже нравится, — Гониль на этих словах еле сдерживается, чтобы не пнуть мелкого по ноге. Не может. Максимум — щелбан. — И мне просто уютно. Поэтому я тусуюсь с тобой.       Разница между ними огромная, как пропасть, и дело не только в возрасте. Джуён как будто более открытый, ему гораздо легче выдавать то, что на уме, пока Гониль может… ну… смотреть. На широкую улыбку красивых губ, на прямой нос с небольшой горбинкой, на выразительные брови, сейчас слегка нахмуренные.       — Зачем тебе гитара? — Гониль меняет тему, чтобы не признаваться в своей привычной неловкости, что ему тоже очень хорошо и его все устраивает.       — Хочу вспомнить, как играть. Создам свою группу в следующем году.       Гониля резко ударяет мыслью: в следующем году Джуён будет ходить по университету уже без него. И еще внезапнее он вспоминает, что поступает в магистратуру. И пусть их расписания будут совпадать еще меньше, они все-таки будут видеться. От сердца мгновенно отлегает.       — Вообще-то, — Джуён откладывает гитару и устремляет упрямый взгляд прямо в глаза Гонилю, — я песню написал, но не думаю, что это хорошая идея. Пошли прогуляемся лучше. Я только гитару отнесу.       Гониль решает не спорить, просто потому что бесполезно. Когда созреет, сам расскажет, что за песня и почему внезапно угрюмость поселилась на этом светлом лике.       Они выползают из университета, плотно закутавшись в шарфы. С неба падают редкие снежинки, что успевают растаять до того, как приземлятся на кожу. Они одновременно поднимают головы и пялятся на ночное небо.       — Ты бы встречался со мной, если бы я был девчонкой? — вопрос настолько в духе Джуёна, автора вопроса «а ты бы дружил со мной, если бы я был червячком?», что Гониль даже не удивляется.       Ладно, возможно, совсем немного. Потому что Джуён снова на одну мысль впереди. Настолько, что Гониль пока сам до этой мысли добежать своим умом не успел.       Он почему-то молчит, глядя на профиль Джуёна, такой красивый, что как будто искусственный. Или, что подходит больше, искусно слепленный руками мастера. Смотрит на то, как снежинки тают, падая на длинные темные волосы.       — Да… — выдыхает Гониль так, словно собирается следом сказать что-то еще. Возможно, он чуть не признался, что для этого Джуёну даже не нужно быть девушкой, но это было бы слишком неловко.       Джуён бы вряд ли его осудил. В конце концов, он не слепой и успел заметить, что в нем скоро просверлят дыру глазами, а руки одного четверокурсника постоянно пытаются коснуться широких плеч или узкой талии, и что ладони порой встречаются слишком часто и якобы случайно, но расстояние для случайностей слишком велико.       — А если бы девчонкой не был? — Джуён не поворачивается и вообще прикрывает глаза. Снежинки плавно опускаются на длинные ресницы. Красиво. — Неважно. Это неважно, — он не дает и рта раскрыть — у Гониля все равно в голове пусто и звенит. — Ты выпускаешься. Мы теперь не будем проводить так много времени вместе. А на отношения, где я не висну на тебе каждый день, а ты не пялишься на меня все свободное время, я не согласен.       Гонилю теперь кажется, что его отшили, хотя он не промяукал ни слова. Кажется, Джуён сам для себя все решил, и будет так обидно портить его настрой. Так обидно, что Гониль с ехидной ухмылкой тихо произносит:       — Я остаюсь еще на два года минимум. Потом, может, и в аспирантуру залечу, — он пожимает плечами, — кто знает.       Наконец Джуён решает обратить на него свое внимание, медленно поворачивает голову, взглядом оценивает уровень издевки на его лице и безэмоционально выдает:       — Я написал тебе прощальную песню с признанием в любви, а ты даже не удосужился мне сказать об этом. Просто признайся, хён, — морщит нос Джуён, — ты хотел посмотреть, как я опозорюсь.       Они оба, наверное, какие-то неправильные. Такие вопросы не решаются вот так, в совершенно не романтичной обстановке. Гониль ничего о романтике не знает, Джуён — и подавно. Они так и стоят, по-идиотски пялясь друг на друга, и пыхтят, выпуская облачка пара.       — Все мои знакомые и так думают, что мы встречаемся, потому что я тусуюсь только с тобой.       — Разве что не целуемся, — соглашается Гониль.       — Большое упущение. Нам стоит начать? — деланно равнодушным тоном уточняет Джуён, но с места не двигается.       Они вновь застывают друг напротив друга — это слишком неловко. Думать о том, что Джуён, возможно, целуется так же бешено, как ведет себя всегда, это одно. Смотреть на его призывно приоткрытый рот и понимать, что от него ждут, — совсем другое.       — Я могу что угодно в этой жизни, но не… это. Давай сам. Ты же хён, бери все в свои руки. Вперед, — от его привычной порывистости ни следа.       Джуён нетерпеливо переминается на месте, смотрит широко раскрытыми глазами, в которых страх перемешался с любопытством.       — Терпение мое испытываешь? — прищуривается подозрительно, но подступает на шаг ближе. — Мое терпение железное, я хочу с тобой целоваться с прошлого марта. Надо будет — и не такое вытерплю, — он горделиво вскидывает голову.       Этот ребенок просто невыносимый. И ему так ощутимо неловко. Его красные щеки почти наверняка не результат мороза — скорее, присутствия Гониля рядом. Тому и правда приходится взять все в свои руки. В том числе лицо Джуёна, которое он заключает в ладони, заставляя его смотреть только на себя. Хочется ляпнуть какой-нибудь комплимент, типа, «ты очень красивый», но Джуён, вероятно, лягнет его в коленку и скажет, что он в курсе.       Гониль медленно приближает свое лицо и, решительно вдохнув, оставляет едва ощутимый поцелуй на холодных губах. Выходит слишком неуклюже из-за собственной напряженности и того, что Джуён стоит, не двигаясь и не способствуя процессу. Пока вдруг не выпускает воздух через рот и, обхватив Гониля за шею, не виснет на нем мертвым грузом.       — Слишком неловко, — стонет Джуён в чужое плечо. — Могу ли я назвать это самым нелепым началом отношении в истории человечества? — Он вдруг поднимает голову и с испугом заглядывает в глаза. — Это же начало… ведь так?       Гониль впервые видит его таким растерянным и напуганным — даже банджи-джампинг его не пугал, а тут он весь — одна сплошная нервозность.       — Оно самое, — улыбается Гониль и, не сдержавшись, начинает смеяться: такой неуверенный в себе Джуён — самое милое, что он видел в своей жизни.       — Возможно, мне стоило как-то раньше признаться. А то от тебя не дождешься, а я страдал холодными вечерами один в своей постели… — бубнит Джуён, стуча кулаками по чужой груди.       Гониль решает попытаться снова и, подавшись вперед, губами останавливает поток извергаемой из Джуёна речи. Новый поцелуй получается таким же неловким, прохладным, но чуть более влажным. Джуён в его руках снова замирает, не додумывается даже глаза закрыть или открыть рот еще чуть шире. Гонилю все приходится делать самому: он ладонью проводит по чужим векам, заставляя их опуститься, и самым наглым образом языком вклинивается между губами, раскрывая их шире. От собственных действий становится слишком жарко, щеки горят теперь точно не от мороза. И вся эта ситуация все еще до боли неловкая.       Гониль отстраняется и, положив ладони Джуёну на плечи, впечатывает в его лоб свой. Тяжело вздыхает, чувствуя ответный выдох на своих губах.       — Однажды я перестану умирать от того, как это… странно? — Джуён открывает глаза, сразу натыкаясь на внимательный взгляд.       — Мы вроде как… — Гониль тяжело сглатывает, — вместе ровно минуту. Думаю, мы научимся целоваться без… неловкости.       Джуён снова оседает ему на грудь, впечатывая лицо в куртку, и, как будто правда читает мысли, говорит:       — Песню не покажу, даже не надейся, — хотя Гониль не успел и рта раскрыть, даже не намекнул ни словом, ни звуком. — Она слишком слезливая, это вообще не в моем духе. Домой проводишь?       И вновь Джуён на несколько шагов и мыслей впереди, уже тащит Гониля к остановке, а тот едва перебирает ногами и прокручивает случившееся в голове. Он не успевает толком сообразить, что они только что сделали и как Гониль обрел полное моральное право не только пялиться, но и трогать.       В набитом битком автобусе он первым делом расстегивает куртку Джуёна под предлогом, что жарко, и кладет руки на узкую талию. Касаться его слишком приятно, чтобы Гониль мог себе в этом отказать.       Целоваться, возможно, все еще слишком странно и дико, но в этом нет ничего страшного. Это ведь только начало.