Зима внутри меня

      Исполинское чудовище издало громкий рев, сотрясающий кроны. Разумеется, было страшно. Сердце ушло в пятки. Квирон и не помнил, насколько быстро развернулся и помчался в лес, спасаться, бежать скорее вон. Бежал он долго, спотыкаясь.       Спрятавшись в огромном пустом пне, эладрин наконец смог перевести дух. Он сжал в руках свой инструмент и прислушался, приподняв уши. Рёва больше не было слышно, что неудивительно. Эладрин немного расслабился, осознавая, что он в безопасности. Поправив зеленые перья на плече, Квирон улыбнулся.       Улыбался он недолго - ровно до того момента, когда осознал, что натворил. Но уже поздно было что-то предпринимать. Квирон вжался во внутреннюю поверхность полого пня и закрыл рот руками. Все остальные музыканты остались там, наедине с чудовищем. И Йоркис наверняка бросился в бой чуть ли не самым первым. Музыкант пытался не закричать от душевной боли.       Бешеное накатившее чувство вины ударило по душе Квирона, и тот дрожащими руками снял тальхарпу. Наверняка они уже мертвы. А если и живы - то что скажет Йоркис? Насколько сильно он разозлится и ударит его? Поджав ноги, эладрин закрыл лицо руками. Горечь выжигала горло, ужасно хотелось плакать. Прежде всех он сам винил себя за этот проступок и укорял себя за трусость. Ему казалось, что именно он виноват в их предполагаемой смерти. Вина извивалась в душе огненной змеей, жалила в спину, заставляла стыдиться - и бояться предполагаемого наказания.       Постепенно пространство вокруг начало ощутимо остывать. Удивительно, ведь на дворе поздняя весна... Квирон не обращал на это внимания и продолжал укорять себя, тянул за волосы, будто собираясь оторвать, ревел от боли, но тихо. Не дай боже привлечь кого-то со стороны и быть найденным в период слабости. Чем больше эладрин мучался, тем холоднее было вокруг.       — Где этот урод?       Йоркис пытался высмотреть следы, рубя ветки мечом. Друзья-музыканты шли за ним, они были побиты, поцарапаны — битва с медведем далась довольно тяжело. Хотя и не так тяжело, как Квирон себе представлял.       Разумеется, инициатором поисков был вспыльчивый летний Йоркис. Он продвигался вперед, видя смятую траву и зеленые оборванные перья. Как этот феминный весенний вообще посмел убежать? Он же говорил, что будет всегда с ним! Какая наглость бросить их в отчаянной ситуации. Что, так сложно было сыграть на тальхарпе свою музыку, чтобы медведь сдох от крови из ушей?!       Другие эладрины в группе разделяли праведный гнев Йоркиса, но не в той же степени. Да, в труппе были летние, которых это тоже бесило, но кричать по всему лесу, какой этот парень мудак, мог только выбешенный Йоркис.       Следы заканчивались у странного пня, который был покрыт инеем, а ближайшая трава — изморозью. Для эладринов эмоциональные состояния всегда напрямую связаны с временами года. Некоторые меняют их в такт с природой, каждые три месяца, другие остаются постоянными на всю жизнь. Но здесь был очевидно другой случай. Квирону было плохо. Зима — период, наполненный смертями, голодом, неимоверной скорбью, связанный с многочисленными страданиями. Изменение сезона на зиму для него значило только одно — глубокую рану, которую невозможно быстро залечить. Поэтому многие зимние эладрины меланхолики, пессимисты с лицами, полными страдания и вселенской печали. Некоторые эладрины из труппы перекинулись сочувствующими взглядами, подумав об этом, но только не Йоркис. Кажется, из-за злости он начал электризоваться — на кончиках его костюма с перьями начали появляться мелкие разряды.       — Квирон! — закричал он разъяренно и со всей дури рубанул мечом по старому пню, — какого дьявола ты убежал?!       Он заглянул в пень, и ему открылось весьма плачевное зрелище. Будучи ранее светло-зеленым и цветущим, Квирон сейчас выглядел почти мёртвым, бледно-синим. У него были зарёванные глаза, дрожащие руки. От крика Йоркиса он поджал ноги, закрыл голову руками, боясь, что тот предпримет дальше. Мямлил под нос, что испугался, пытаясь как-то оправдаться.       — Молчишь?! Трус, мы могли погибнуть! Из-за тебя, потому что ты не помог! — воткнув меч в землю, летний эладрин вздрогнул из-за холода, а затем вытянул за ворот зимнего из пня, начав его трясти. С Квирона падал снег и остатки инея. Всё же смена сезона прошла весьма радикально, это не могло на нем не отразиться.       Квирон почувствовал, что его ноги не достают до земли, но что ещё хуже — Йоркис зло смотрел ему прямо в глаза. До его прихода зимний только-только успокоился, но теперь снова бросился в слёзы, беспомощно пытаясь отвернуться.       — Ты решил поплакать? — продолжать распекать Йоркис, — плач тебе не поможет. Квирон дальше и не слушал — его ворот опустили, он рухнул на замерзшую землю и отполз к пню, подальше от летнего. Другие эладрины словно с угрозой окружили эту сцену. Квирон кое-как вытер рукавом слезы и очень осторожно поднял взгляд. Его сейчас изобьют? Запинают ногами? Кто-то отвернулся от отвращения — не хотелось лицезреть такое жалкое существо. Йоркис смотрел тяжелым взглядом.       — Думаешь, мы тебя сейчас начнем бить?! — у летнего эладрина голос казался громом посреди июля. Квирон задрожал и мысленно захотел оказаться где-то в ином месте, совсем другом. На дереве, дома (вроде надо было что-то на базаре купить, как раз вернется), под землей, мёртвым — что угодно, но только не осуждение родной труппы. Испуганное лицо Квирона было подтверждением слов боевого эладрина.       — О нет. Я хочу сделать хуже. Я сделаю всё, чтобы ты запомнил…       Зимний эладрин, который выглядел сейчас как испуганный котенок, осторожно спросил, громким шепотом:       — И что же ты собираешься сделать со мной?..       Йоркис самодовольно улыбнулся.       Было невыносимо тоскливо. Как назло, вся природа вокруг радовалась, расцветала, по улочкам пахло соцветиями сирени, черёмухой и другими волшебными растениями. Квирон не мог разделить эту радость, его душу заняла безграничная, невыносимая пустота, которую постепенно занимала такая же ужасная печаль. Скорбь. Хотелось плакать, не переставая. Квирон дошел до столицы Мира Фей, пошел по знакомым улочкам. Это было ошибкой, так как всё здесь напоминало о летнем барабанщике — как они с детства пели, игрались, лазали за пределы города.       С невыразимо грустным лицом владелец тальхарпы ходил по городу, по базару, пытаясь вспомнить, что поручили ему лет десять назад… или не десять. В общем, по поручению матери. Квирон судорожно вздыхал, перебирал монеты в кармане. Наконец он остановился, чтоб посмотреть на прилавке красивые украшения… И услышал слухи о себе.       Как и обещал Йоркис, он сделал хуже. Теперь о его поступке судачит весь Астразалиан. Одно дело — знать, что ты напортачил, но совершенно иное — это слышать снова и снова, множество раз. Квирон ссутулился и прошелся по городу, пытаясь услышать как можно больше. И чем больше он слышал, тем больше ему плохело. Последним ударом было то, что в знакомой таверне все замолчали, когда вошел Квирон. Они говорили о нем. И продолжили его обсуждать, даже то, что Квирон не совершал. Говорили, что он вор, занимается проституцией, развратом, что он кидальщик и жулик, редкостный трус и сплетник.       Квирон выбежал из таверны и укрылся в лесу. В первый же праздник, когда грани миров стираются, он сбежит отсюда и больше никогда не вернется.       Было до боли обидно. Квирон обнимал свою тальхарпу, как единственного оставшегося друга. Йоркис… Так много было раньше между ним и Йоркисом. Ужасно хотелось объясниться, уткнуться ему в грудь, поплакать, просить прощения, умолять о праве вернуться - но его не было рядом. Теперь этот летний против него. Против него весь Астразалиан.       Зима укрывает белым снегом все несовершенства, прячет эмоции, оставляя лишь скорбь и грусть. Оставляет лишь зыбкую надежду на то, что когда-нибудь вновь придет весна.