Дачница

      Лилия проснулась как всегда поздно. В окна уже вовсю светило солнце. Впрочем, утренние солнечные лучи только мягко согревали щеку, а спать совершенно не мешали. Она, вероятно, провалялась бы и дольше, если бы не залетевший в форточку шмель. Не найдя выхода, он устроил жуткий скандал, страстно и бесполезно метался по единственной комнате ее жилища, проносясь под потолком, раздраженно гудел, время от времени, очевидно, в порыве чувств, с размаху громко бился в стекло.              Шмель этот был таким тяжелым, налитым силищей летним шмелем, что казалось, вот-вот пробьет простое, одинарное стекло окна, которое разлетится под его напором и осыпется печальными осколками в некошеную траву под окном. А если бы он разогнался побыстрее, то, казалось, мог вынести наружу все окошко, вместе с по-старчески рассохшимися деревянными рамами.       Лилия босиком прошла по гладким, слегка скрипучим доскам пола, аккуратно повернула старомодную, покрашенную белой, растрескавшейся масляной краской щеколду и рывком распахнула окно настежь.       Шмель в очередной раз устремился на штурм невидимой преграды и, неожиданно для себя не встретив сопротивления, пулей вылетел наружу, где, все так же скандально жужжа, очевидно, крайне недовольный тем, что Лилия заставила его так долго ждать, описал полукруг, постепенно успокаиваясь, и исчез за углом дома. Внутри и снаружи вновь воцарилась тягучая летняя тишина.       Лилия с головой пронырнула в просторный сарафан неопределенного цвета, который приятно холодил горячее со сна тело, неторопливо умылась из старинного синего рукомойника теплой, отстоявшейся за ночь водой. Потом так же неторопливо напилась молока со вчерашней, но все еще сдобной слойкой, не глядя нащупала краешками пальцев ног мягкие резиновые шлепки, и, не потрудившись причесаться, вышла в сад.       Он уже почти полностью просох, только в дальней части, в непроходимых, как колючая проволока, малиновых кустах, все промежутки между которыми заполнила жгучая крапива, еще поблескивали капельками росы растянутые между ветками крошечные паутинки.       Стоя на крыльце, Лилия зевнула и задрала голову. День будет жарким, тут и прогноз никакой не нужен. На небе не было видно ни облачка. Куда ни посмотришь, оно сияло над головой тем густым великолепным цветом, который художники называют королевский синий.       За спиной Лилии глухо забухало, загудело из глубины комнаты. Это пробили десять раз огромные напольные часы, не подходящие по стилю к ее скромному дому, в сущности — деревянной даче, почти времянке, обитой потрескавшейся от времени вагонкой, крашеной желтой краской еще в лохматые советские времена. Этот невыносимый, как сказали бы те же художники — сигнальный желтый со временем выцвел на солнце, сделался бледным, почти ванильным.       Обстановка в Лилином домике была самая простая, под стать хозяйке, вот только часы эти изрядно выбивались из общего стиля. Они не подходили ни к рукомойнику, ни к самодельному деревянному столу, стоящему посередине комнаты, ни к железной «бабушкиной» кровати с высокой периной и круглыми блестящими шариками на столбиках (один куда-то укатился, осталось три).       Печка-буржуйка на кокетливо изогнутых чугунных ножках была немолода, но топилась исправно. Конечно в зимнюю стужу буржуйкой дом не прогреть, особенно такой несерьезный, как у Лилии. Все тепло мгновенно утянет в щели между вагонкой. Но на летние месяцы ее более чем хватало.       Хозяйка жила себе, как жилось. Как будто и не слыхала в детстве наставительную басню про мудрого муравья и легкомысленную бездельницу-стрекозу. Вот и сегодня, когда соседи кто разъехался на работу, а кто остался и с утра пораньше рьяно взялся за рыхление, прополку, орошение и опрыскивание — слова, которые для Лилии оставались абстрактными понятиями, сама она опустилась в гамак, натянутый между двумя соснами, c явным намерением провести в нем большую часть дня.       Надо сказать, на ее участке росла, в основном, какая-то ерунда. Трава, сосны, одичавшая малина опять же. Пропадал, можно сказать, участочек. Все у Лилии было не как у людей. Там, за заборами королевой участка без сомнения считалась картошка, и ее длинные рядки покрывали каждый свободный кусочек.       Лилия косилась в сторону соседей, лениво покачиваясь в своем гамаке, и размышляла, как правильнее следует назвать зеленый в синеву цвет картофельных кустиков. Нефрит или все же виридан? Нет, пожалуй, вряд ли виридан. Но уж больно ей нравилось это слово, она даже сложила губы так, как будто собиралась выговорить его вслух, но нарушать тишину летнего полдня не стала. Пускай даже тишина вовсе не была тишиной, а представляла собой хор, складывающийся из пересвистывания птиц, гудения насекомых, негромкого, но чрезвычайно успокаивающего шелеста сосновых веток и доносящегося от соседских участков позвякивания садовых инструментов.       Когда солнце перевалило на западную сторону, соседи постепенно притихли. Лилия лениво свесила руку с гамака, чтобы рассматривать, как при качании кожа на тыльной стороне становится то темнее, то светлее, когда рука вместе с гамаком пересекала четкую границу света и тени. Воздух казался густым и тягучим, так он пропах разогретой сосновой смолой.       Соседи у нее люди хорошие, а главное, не любопытные. Они Лилию терпели как часть ландшафта и даже не осуждали за то, что у нее участок пропадает пропадом, за безделье и неприспособленность к труду. Не интересовались, ни чем соседка дышит, ни на что живет, ни куда исчезает каждую зиму, когда ее домишко чуть не по крышу заносит снегом.       А чего интересоваться, когда все с Лилией ясно. Имеется у современной стрекозы квартирка в райцентре с канализацией, теплой водой и отоплением, а сюда она приезжает на лето, отдохнуть. Сама уже давно не девочка, женщина самого среднего возраста и среднего вида. Волосы то ли русые, то ли темные, а впрочем, возможно, и белокурые, хотя вряд ли, глаза серые и прозрачные, но под определенным углом выглядят светло-карими, лицо круглое и все такое никакое, впрочем, кажется, не злое.       Одета всегда во что-то такое, удобное, не вызывающее ни интереса у мужчин, ни возмущения у их жен. Детей у нее нет. Гости к ней «не ездиют», вот она целыми днями и скучает. Дачница, что с нее возьмешь.       Соседи были правы почти во всем. Вот только вопреки их мнению Лилия совсем не скучала, она наслаждалась. Ее дни проходили в блаженном ничегонеделаньи. Впрочем, таким уж полным оно не было. Вот сегодня, пожалуй, и ей придется поработать. Летние заготовки — это святое. Даже для такой, как Лилия. Особенно для нее.       С некоторым сожалением покинув гамак, Лилия решительно отправилась в дом. Из рассохшегося буфета, как бы не ровесника позапрошлого века, была извлечена эмалированная кастрюля с немного надбитым краем и большая серебряная поварешка для мешания. Можно было мешать варенье и чем-нибудь попроще, но Лилия никогда не меняла свой рецепт летних заготовок, и поварешка была его неотъемлемой частью.       Из прохладного подвала Лилия вынесла целый ряд стеклянных пустых банок, расставила это богатство в саду на посеревшей, но еще крепкой деревянной скамье, между двумя кустами давно отцветшей сирени. Аккуратно обмела с банок паутину и пыль, помыла и протерла ветошкой, так что стекло засияло на солнце.       Приготовила блестящие медью крышки (светлая охра с сиеной) и ткань в красную и белую клеточку (обматывать готовые банки). Развела жаркий костер. Такой уж у нее был рецепт, обязательно чтоб на костре. Снизу она положила кудрявые завитки березовой коры, потом кучу собраных под соснами шишек и веток и под конец выстроила вокруг домик из осиновых и липовых полешков.       Солнце все еще стояло высоко, и Лилию слегка разморило от двойной жары, солнечной и от пылающего костра. Она сидела рядом с ним, вполглаза следя за эмалированной кастрюлей. Плыл над высокой травой, уносясь к вершинам сосен, одуряюще сладкий запах, такой сильный, что пролетающая мимо пчела забыла о том, куда и зачем летела, и грузно рухнула вниз, канув в кастрюле прежде, чем Лилия успела прийти ей на помощь.       Что же, значит, так тому и быть. Лилия не поморщилась и когда внезапно поднявшийся ветерок игриво забросил в варенье пару-другую сосновых иголок. Солнце сияло в небе, сосны гипнотически качали верхушками в ультрамариновой синеве, отражаясь в густеющем на глазах, наваристом содержимом кастрюли, где серебряная поварешка уже стояла столбиком.       — Лето нынче в самом соку, — лениво думала Лилия, прикрывая глаза. — Лучшее время, чтобы делать заготовки.       Она заранее предвкушала, как в невозможно длинные и холодные зимние ночи, в хлипком домишке, полутемном даже в разгар короткого зимнего дня, потому что снег плотно жмется к низеньким окнам, будет при свете керосиновой лампы спускаться в промерзший подвал, чтобы извлечь оттуда очередную пузатую, приятно оттягивающую руки банку.       Как будет, возвращаясь в комнату, под строгим взглядом напольных часов ставить банку на стол. Сперва аккуратно развязывать прикрывающую крышку клетчатую тряпочку (еще пригодится). Потом, слегка даже прикрывая глаза от предвкушения, неторопливо проворачивать медную крышку, разом выпуская наружу густую, настоявшуюся порцию горячего, солнечного лета, с синим небом, щебечущими птицами, низким шмелиным гудением, с запахами меда, свежескошенной травы, малины и нагретой на солнце хвои.       Так вот и перезимует…