Мерзость.

Кнайф, безусловно, ненавидит Курасана. И он, безусловно, не представляет его не в романтическом ключе, не в сексуальном. Совсем нет. Он, ненароком, вовсе не засматривается на черты своего врага и не наслаждается его смехом. Не сравнивает его глаза с бушующим и неспокойным лесом, наверняка, пережившим не один пожар, и, тем более, не хочет донтронуться до его на вид таким мягким, но всегда растрепанным волосам и прикоснуться к его губам, целуя сначала нежно, а потом все глубже и настойчивее. Он бы ни за что не кинул его на кровать, несколько секунд наслаждаясь картиной, что предстала перед ним, прежде чем нависнуть перед Курасаном. Не продолжал бы его целовать, начиная трогать грудь и сжимать бусины розоватых сосков. Ни за что бы не прощался с его прекрасными губами, продолжал бы целовать уже шею, иногда оставляя засосы, тут же нежно проходясь по ним ловким языком. Так противно осознавать, что это могло бы выбивать из сладких уст врага долгожданные, тянучие стоны наслаждения и заставлять его дыхание становится сбивчивым. Ужасно, что Кнайф бы смотрел на его наверняка раскрасневшееся из-за багрового румянца лицо и довольную улыбку, сам ненароком ухмыляясь в ответ. Кнайфа тошнит от одной мысли о том, что его ладони могли бы коснутся ниже, останавливаясь внизу живота, лишь бы подразнить Курасана, пусть и самому уже надоело ждать. Ему абсолютно не хочется, чтобы он умолял его, в конце концов, сделать это и докоснуться до желаемой плоти. Кнайфа не заводит фантазия о том, что он бы коснулся его члена, проводя тонкими пальцами по всей длине, слыша где-то сверху мычание. Отвратительно, что Кнайф мог бы взять головку в рот, облизывая и посасывая её, заглатывая с каждым разом все больше и больше. Было бы мерзко, если Курасан запустил свои пальцы в пепельные, с розовым отливом волосы своего врага, чтобы задать Кнайфу правильный темп. Не дай Суши-Бог Кнайф прямо перед разрядкой Курасана не даст ему кончить со словами: — Ты же не думал, что я так просто от тебя отстану? И затянет в напористый, грубый и, конечно же, противный поцелуй, после чего потянется к тумбочке за смазкой и презервативом. Он бы никогда не выдавил содержимое тюбика на свои пальцы, а потом аккуратно бы ввел один из них в промежность Курасана, на что тот бы ответил резким шипением и сжиманием белоснежной простыни. Несомненно, он бы не подключил второй и третий палец и не растягивал своего партнёра врага, пока тот сам не станет получать от этого удовольствие. Было бы ужасной пыткой, если вместо пальцев Кнайф бы, наконец, вставил свой член, давая несколько секунд для того, чтобы Курасан привык к этому. Он бы в жизни не двигался сначала мягко и расслабленно, постепенно ускоряясь, чувствуя, что ему это нравится также, как и Курасану. А тот, в свою очередь не пришёл к долгожданной разрядке совсем скоро с протянутым стоном перед тем, как это сделает Кнайф. И, конечно же, пепельноволосый бы не поцеловал в щеку перед тем, как пойти в душ. … … … Кнайф, наконец-то, выходит из своеобразного транса и мира таких постыдных фантазий. Он с ужасом замечает, что его рука находится на члене, который только что истек спермой. Юноша устало закрывает глаза, облакачиваясь на спинку стула. — Черт, — срывается с его уст и он понимает, что на врагов обычно не дрочат.