Судьба

Семь лет тому назад, когда впервые увидел его голубые, искрящиеся, наполненные безудержным стремлением глаза, его очаровательную, порой застенчивую улыбку, его преисполненные необычайным изяществом и такой пленительной индивидуальностью жесты — тогда я сразу убедился: роль Арамиса была отдана мне режиссёром по чистой случайности. Ведь по студии Останкино день изо дня расхаживал вовсе не Рауль де Бражелон, а настоящий Рене д’Эрбле, но никто из присутствующих, увы, не признавал очевидного. Однако это не помешало мне самому любоваться прелестью Игоря Старыгина и, встречаясь с ним взглядом на репетициях, утопать в этих чудесных глазах — с каждым разом всё больше и глубже. Хрупкость и юность сразили моё влюбчивое сердце моментально, а я не противился — находиться под чарами этого очаровательного существа было выше мыслимых блаженств... Воспоминания о тех съёмках всплывают сами собой. Вот я вольно ли невольно задерживаю свой взгляд на Игоре — он усердно читает текст с листа, находясь от меня в нескольких метрах. Читает про себя, лишь изредка размыкая губы и вторя тихо своим мыслям. Брови слегка сведены к переносице, глаза прищуренные — сосредоточен. Когда он такой, я чувствую так много — я восхищаюсь им, умиляюсь ему… Вместо того, чтобы читать собственный текст, я продолжаю разглядывать его, не в силах отвлечь свое внимание от этих подрагивающих пушистых ресниц, этих блестящих нежно приоткрытых губ и его тонких кистей рук — таких ухоженных и бархатных рук, к которым так и хочется прикасаться губами, оставляя на них множество любящих поцелуев… В какой-то момент замечаю, что теперь на меня в ответ смотрят голубые омуты, а губы их обладателя мигом складываются в милую приветливую улыбку. Не могу не улыбнуться в ответ — и отвечаю не менее ласковой улыбкой. Старыгин очаровательно краснеет и снова опускает свои глаза в сценарий, все не переставая при этом улыбаться… Осознаю, что совсем скоро репетиция, и, с трудом заставив себя оторваться от невозможно красивой картины, погружаюсь всеми мыслями в написанный сценарий… …Вот я наблюдаю со стороны, как Игорь старается изо всех сил угодить режиссёру, падая, кажется, восемнадцатый раз перед Нифонтовой — де Шеврез — на колени. Несмотря на всю трудность данной сцены, он не выглядит усталым, а напротив, готовым выполнить сей трюк ещё столько же раз. Эта целеустремленность молодого актёра восхищает меня снова и я, будто заворожённый, неотрывно слежу за ним до самого окончания съёмки… Когда весь спектакль был отснят, я не находил себе места. Ведь эта картина была единственным, что связывало меня с этим прелестным чудом. Мне отчётливо запомнилась наша последняя встреча, когда весна была готова смениться летом, а мои нежные чувства к юному Игорю Старыгину наполниться отчаянием. Он посмотрел на меня с необычайной нежностью, улыбнулся уголками губ и обнял на прощание. Обхватив его в ответ, я пытался запомнить хрупкость и чуткость, что исходили от Игоря. Я изо всех сил старался выразить своими объятиями чувства, которые он смог во мне разбудить, так как за всё это время я так и не решился донести их при помощи слов… Прижимая Игоря к груди, я не желал выпускать его из своих рук, ведь знал, что после этого наступит время расстаться, и — кто знает, может быть навсегда… Старыгин отстранился сам и, поблагодарив за проведённые вместе дни, поспешил скрыться из поля моего зрения за углом, исчезнуть от меня в непримечательной улочке Москвы. И ведь тогда я даже представить не мог, что через семь лет мне снова удастся взглянуть и снова — как прежде — утонуть в этих голубых глазах. Годы никоим образом не повлияли на их красоту, а даже наоборот — стали ещё выразительнее. Игорь меня узнал, и на его лице расцвела такая знакомая мне пленительная улыбка. Не желая сдерживать нахлынувших чувств, я первый потянулся обнять его и был безумно рад, когда он обнял меня в ответ с невероятной отдачей. На миг мне подумалось тогда, что это мог быть всего лишь сон, очаровательно-прекрасный, который снился мне уже не раз — но к счастью, на этот раз все было явью. Мы долго смеялись с ним, что вновь судьба свела нас на съёмках «Трёх мушкетёров». Обсуждали это, прогуливаясь отдельно ото всех поздним вечером около львовской гостиницы, в которую нас заселили, не отходя от нее слишком далеко, ведь в этих улицах можно было так легко заблудиться. С искренним сердцем я говорил Игорю, что наконец-то справедливость восторжествовала, и ему досталась роль Арамиса, а он в ответ очаровательно краснел и опускал свои глаза, обрамлённые такими же длинными, как семь лет назад, ресничками, становясь для меня таким же хрупким и невероятно нежным, каким я его запомнил и полюбил. Когда вечер сменился ночью, и нам было пора возвращаться, несмотря на свой страх, я все же решился раскрыть Игорю свои безграничные чувства, которые питал к нему столь продолжительное время. Аккуратно обхватив его лицо двумя ладонями, я заглянул в его ярко-голубые глаза, в которых плескались отблески луны и, не увидев в них отказа, осторожно сократил между нами расстояние до такой степени, что ощущал его неровное дыхание на своих губах. Когда же взгляд зацепился за то, как Старыгин томно прикрыл глаза и чуть больше — приглашающе приоткрыл свои губы, я не сомневался больше и прильнул к ним с необычайной страстью. Я целовал его нежно и бережно — ведь этого человека мне хотелось целовать в первую очередь именно так, и мое влюбленное сердце все приятно трепетало от сознания, что мои чувства оказались взаимными… Тогда, заполучив любовь Игоря, я поклялся себе, что уж теперь-то больше никогда не отпущу это чудо, искренне уверенный, что так было для нас предрешено. Ведь судьба, как известно, никому не дает второго шанса просто так, и что, уж точно, мы не были для нее исключением...