и сны его – святое место

Фундамент Тэнсюкаку — холодный камень и человеческие кости. Величественный и непоколебимый, как воля сёгуна, дворец возвышается над столицей и укрывает ее в своей тени. В лучах закатного солнца он кажется Казухе даже больше — безмолвный страж, воплощение воли и могущества Электро Архонта, пылающий на фоне багряного неба. Тэнсюкаку горит. Толпа волнуется, гудит, погружая улицы города в хаос. Досины пытаются успокоить горожан, но безрезультатно — все, как один, с замиранием сердца смотрят на языки пламени и грозовые облака, сгущающиеся над Инадзумой. Воздух тяжелеет. Он пахнет дымом и серой, и ветер доносит до Казухи приближающиеся раскаты грома — и далекий, едва слышимый звон стали. Сердце пропускает удар. Люди шепчутся, когда он пробегает через толпу и, подхваченный потоком ветра, проскальзывает мимо стражи, слыша вслед чей-то дрожащий голос: — Остановись! Казуха спешит, призывая на помощь элементальные силы, подгоняет себя, оглушенный стуком крови в ушах и треском горящих сакур. Весь Тэнсюкаку в огне — дым от пожара щиплет глаза, забивается в ноздри и обжигает легкие; Казуха кашляет, прячет лицо в сгибе локтя, но продолжает бежать, перескакивая через ступеньки. Он знает — чувствует, — что Томо там, в эпицентре назревающей бури; окруженный пламенем и сверкающими молниями, готовится скрестить клинки с Богиней, что когда-то благосклонно отнеслась к нему, наделив частью своей силы. Но теперь его глаз бога — благословение Баал — искрится угрожающим фиолетовым светом, шипит, привязанный к поясу; волей хозяина становится оружием, направленным против той, что им его одарила. Казуха боится опоздать и не знает, кому следует молиться за того, кто бросил вызов господству своего Архонта, поэтому молчит, лишь повторяя в мыслях: держись, держись, держись. Он преодолевает последние ступени взмахом руки — ветер, окутанный горящими лепестками, ловит его и аккуратно ставит на площадку перед входом во дворец. Казуха слышит, как Томо выравнивает дыхание, взяв катану в обе руки, и как воздух потрескивает от электричества, когда сёгун достает свой клинок. — Томо! — самурай кричит и бежит к нему, но ему ни за что не успеть. Капли чужой крови стекают с рукояти, когда раздается треск разбитой стали и рокот настигнувшей столицу грозы.

***

— … Казуха? Ветерок, тише-тише, я рядом, я здесь, — сильные руки Томо подхватывают его, вырывая из сетей кошмара. Казухе душно, тяжело, раскаленный воздух сжимает легкие и хриплым стоном рвется наружу. Его глаз бога дрожит, всполохами бирюзового света озаряя снятую на двоих комнату — ветер бьется в окна, бушует снаружи и разгоняет спокойствие ночи. Он все еще слышит рокот грозовых облаков и свершение божественного приговора. — Казуха, все в порядке, ты здесь, рядом со мной, — голос Томо тихий, встревоженный. Он прижимает самурая к себе, обнимает его и гладит по голове, пропуская пальцы сквозь спутавшиеся волосы. — Это был просто сон, слышишь? Просто сон, Казуха. Просто сон, просто сон, просто сон. Но Казуха видит его почти каждую ночь. Тэнсюкаку горит, и Томо умирает, узрев совершенство Мусо Но Хитотати — Каэдэхара пытается его спасти, и горячий воздух обжигает ему щеки и пальцы, когда он создает потоки ветра, взбегая по ступеням дворца. Только времени всегда слишком мало, словно все заранее предрешено — Казуха должен опоздать, а Томо должен погибнуть. — Я снова… снова видел тот сон, — самурай долго не рассказывал о нем. Когда он увидел этот кошмар впервые, то очнулся, охваченный дрожью. Стояла тихая, безлунная ночь, а Казуха задыхался, все еще чувствуя удушливый запах гари и пролитой крови, и слышал стук собственного сердца — бешеный, беспокойный ритм. Он вздрогнул, когда рука Томо упала на него, чтобы притянуть к себе; возлюбленный крепко спал, едва ли потревоженный шевелением рядом с собой. Только Тама, дернув усами, подняла голову и не сводила с него цепкого взгляда, словно почувствовав что-то неладное. Тогда Казуха прижался к Томо, вслушиваясь в его тихое, ровное дыхание и повторяя про себя: он жив, жив, жив. Казуха водил ладонью по его спине, безошибочно находя и обводя пальцами старые шрамы — напоминания того, как много раз Томо уже удавалось избежать смерти. Это просто усталость и напряжение от того, что охотники подобрались к ним слишком близко. Томо улыбался во сне, и Казуха чувствовал теплые слезы на своих щеках. Этот кошмар ничего не значит. Он не плакал с того дня, как умер его отец. Ничего, ничего, ничего. — И я снова… не успел, — признаваться в этом тяжело. Он вновь подвел близкого человека, вновь был недостаточно хорош, недостаточно смел, чтобы… — Не думай об этом, Казуха, — голос Томо прерывает беспокойный поток мыслей; возлюбленный целует его в висок и обжигает своим дыханием кожу. — Ты единственный, кому я бы доверил свою жизнь, — Томо шепчет это искренне, не колеблясь, и Казухе плакать хочется. Не доверяй, не возлагай на него эту ношу, не стремись в самое сердце бури, мир в одиночестве защищая. — Томо… — Тш-ш, ветерок, ничего не говори. Я знаю, что ты успеешь. И Казухе хотелось в это верить. Но каждую ночь, в своих снах, он приходил слишком поздно.