Лю(у)бить Дракона

- Что это? - прокатив по языку сладковатую таблетку, спросил Чонгук и снова соединил их губы. - Кое-что интересное, - от горячего шепота по спине Чона пробежали мурашки, а Чимин продолжил доводить своего демона - провел языком по пульсирующей жилке на шее, слизывая чужую кровь. - Не думаешь, что я мог бы отравить тебя? - Из твоих губ я готов принять даже яд, крошка, - подхватив мальчика под бедра, зная, что утром там пятна от рук собственных властных останутся, Чон опрокинул свою куколку на стол. От соприкосновения с лакированной поверхностью Чимин тихо зашипел, но ноги только сильнее свёл, к себе ближе прижимая, целуя так, словно больше не будет, словно они больше не встретятся, словно завтра не наступит и его личный ангел-хранитель, что в теле короля Ада существует, на руки больше не возьмёт, грудную клетку не сдавит и на ушко не прошепчет, как сильно любит. - Не зарекайся, - все, что смог в ответ Пак выдавить. Говорить не хотелось, хотелось от мужчины этого губ не отрывать. Целовать. Целовать. Целовать. Ничего для них обоих значение не имело сейчас. Они готовы были друг другу себя подарить, одним целым на веки стать. Сердце свое в чужие руки готовы были вложить, только вот из собственной груди его вырвать - значит жизни лишиться и потерять всё. - Думаешь, я это в порыве чувств сказал? - входя сразу на всю длинну, хрипло прошептал Чон. - Я мир готов на головы врагов твоих обрушить, - второй раз толкнулся в мальчика своего, сразу по простате попадая, - готов планету наизнанку вывернуть, чтобы найти то, что тебе нужно, - Чимин под ним вдохнуть не может, от движения, так давно желанного, что кончики пальцев покалывает, - готов кости чужие под ноги тебе бросить, если попросишь, - Чон и сам уже стонать начал, дышал тяжело в белую шею, ужасно медленно толкаясь внутрь, Пака до безумия чистого нефильтрованного доводя нежностью своей. - Скажи ещё, что сам готов к моим ногам упасть, - улыбнулся Чимин, но Чонгук его улыбку в стон громкий превратил. Этот мальчик дикого зверя в нем будит, и Чон старался на привязи его держать, только Пак никак этому не способствует, только звенья в цепи выбивает сначала невинным, потом блядским взглядом и тоном насмешливым. Чон не выдерживает, зверя на волю выпускает и вколачиваться в любимое тело с такой силой начинает, что стол скрипит, ходуном ходит. Чимин спину о поверхность до кровавых капель стирает, кричит, голос срывает от удовольствия, что с чужой грубостью только возросло. Слезы в уголках его глаз скапливаются от боли, только не от физической, он им скатиться вниз не позволяет, выдать себя не хочет, но внутри когтями кто-то все внутренности на куски рвёт, кровью Пака захлебываясь, как он захлебывается осознанием того, что натворил. - Малыш мой... - Чон на грани уже от тепла, от стонов, от пальцев чужих на спине, он темп набирает, а Чимин думает, что пока Дракон жив, он в мире одном находиться с ним не сможет, но и без себя жить ему не позволит. - Нет... - шепчет и руками оттолкнуть от себя зверя пытается, но тот словно скала, с места не двигается, только злиться от слабого сопротивления больше начинает. - Что ты... - Нет! - кричит и сейчас Чонгук сам останавливается, Пак из захвата ногу вырывает и в грудь пинает, отчего Чон чуть не падает, в последний момент равновесие удерживая. Он гневно горящими глазами на Пака смотрит, не понимает, что произошло, кулаки от ярости бурлящей в венах сжимает, а мальчик его со стола, словно жидкий металл, стекает, колени к груди прижимает и плачет навзрыд, громко носом шмыгая. У Чона от этой картины сердце вниз рухнуло и, кажется, о пол вдребезги разбилось, он понять не мог, что не так сделал. Неужели боль причинил и сам не заметил? Им обоим хорошо было, Чонгук глазами своими видел, как его мальчик от наслаждения в спине под ним прогибался, так что же тогда случилось? На смену бушующей ярости пришёл страх, что все тело сковал. Великий Дракон впервые в жизни не знал, что сказать или сделать, он не представлял, как Чимина успокоить, не знал, как подобраться к нему. Он не видел его таким переломаным ни разу. Тут, с пола глухое и тихое "прости" прилетело, и у Чона слабость от этого по телу прошлась. С судорожным вздохом он на колени рядом с Паком опустился и руки ему на плечи положил. Но тот дернулся, словно прикосновений избегая, отчего Чон вспылил и, резким движением развернув парня к себе спиной, сжал в руках со всех сил. Дышать нечем было, но Чимин не посмел пошевелиться. В объятиях этих находиться, словно тебе одновременно и яд, и лекарство вкололи - безумно хорошо, но при этом от самого себя мерзко, из-за того, что ты их не заслуживаешь. - Я люблю тебя, - тихо, на ушко, как в первый раз Чон ему шептал. Только вот от этого хуже лишь становится. От искренности этого грозного человека, Чимину лишь в руки доверенной, рыдать снова хотелось, но Пак засмеялся. Громко заливисто и горько. Так что голова о плечо Чона ударилась, и боль от затылка к вискам прокатилась, но от этого ещё больше смеяться хотелось. Чонгуку от смеха этого жутко стало, он Пака попытался лицом к себе повернуть, но тот из его рук вырвался и на ноги встал над Чоном, словно туча грозовая, нависая. - Любишь, говоришь? - усмешка злобная лицо Чимина исказила. Теперь Чонгук не видел перед собой своего мальчика. Он не видел Чимина, который на цветы в поле старался не наступать и бабочек никогда не ловил, потому что боялся, что они никогда больше не смогут летать. Он видел лишь его остатки, выгоревший пустырь, на котором уже ни цветов, ни бабочек не найти было. - Люблю. Ты это знаешь. - Скажи мне ещё раз, - приказным тоном сказал Пак, но Чонгук в этом тоне мольбу услышал. - Я люблю тебя. А ты меня? - вот так просто. Чимин в пол смотрел, голову поднять боялся, потому что если ещё раз на Чона посмотрит, то его вырвет от отвращения к себе. Но молчать сил не было. Он чувствовал, что должен ответить за всё. - А я отравил тебя, - открыто, смело, голову поднял и прямо в глаза посмотрел . Чонгук от ответа неожиданного и стального голоса опешил. Он ничего не понимал, но чувство было такое, словно ему шпагу тонкую точно в грудь воткнули, органы жизненно важные не задев, чтобы не сдох, а мучился. Дракон молчал, взгляд от чужих глаз не отрывая, пытаясь хоть каплю самодовольства или триумфа увидеть, но нашёл в них только черную горечь и разочарование. - Ты этого не хотел, - Чонгук попытался голос ровным и уверенным сделать, но тот все равно сорвался в конце. Он ещё не мог осознать то, что, кажется, скоро покинет своего мальчика навсегда. - Я отравил тебя, - грубо с нажимом ответил Пак. - Я люблю тебя, - Чонгук чувствовал, как голова становится тяжёлой, в глазах все сливается, и все равно попытался в последний раз увидеть лицо человека, с которым когда-то, да и сейчас тоже, хотел дожить до глубокой старости. - Я. Тебя. Отравил. Я отравил тебя! - Чимин сорвался на крик, упал на пол рядом с Чоном и схватился за его лицо, - Что же ты сидишь?! Ругайся! Кричи! Ударь меня! - он начал трясти Чонгука за плечи, но тот не реагировал, смотрел на лицо Пака и не шевелился, - пожалуйста... - слезы с новой силой полились из глаз, когда он заметил, что Чонгук начал терять связь с реальностью и медленно падать. Подхватив его голову у самого пола, Чимин к себе на колени её положил, лицо гладить начал и в любимые черты всматриваться, пытаясь все их разглядеть, чтобы на корке мозга они пропечатались. Если бы можно было портрет набить на сердце, он бы Дракона себе набил. Каждый день бы мышцу эту важную вытаскивал из груди, даже если ребра пришлось бы ломать, и смотрел, чтобы не забыть никогда. - Прости меня... - заливая слезами своими чужое лицо шептал Пак, - прости, пожалуйста... - Я не умру, мылыш... - Что? - не расслышал Чимин. - Я не умру, - постарался сказать громче Чонгук, у него не получилось, но Пак услышал. - Я не умру, потому что ты - наша панацея. Я останусь рядом с тобой... - голос его становился все тише, тело все тяжелее, он уже не мог открыть глаза, и на последнем выдохе прошептал, - навсегда... «Навсегда». «Навсегда». «Навсегда». «Навсегда» это болью режущей по душе, итак израненной, прошлось, да так глубоко задело, что шрамы, казалось, на век останутся. Чимин губами своими чужие накрыл, остатки чужого выдоха поймать успел, и больше дыхания не почувствовал. Словно в агонии, он голову от чужих ещё теплых губ поднял и жизни на лице напротив не увидел. К жилке на шее опять прижался, только не ради утоления желания своего, а чтобы пульс трепещущий на языке почувствовать, но не почувствовал ничего. Только тишина. Он поверить в смерть его не мог. Великого Дракона не убить таблеткой, не заколоть ножом, не разорвать когтями. Вот во что Чимин верил с того момента, как узнал его, с того момента, как в постель с ним лёг. Но оказалось, что Дракон тоже человеком был, и жизнь его забрать оказалось так просто. Осознание потери не накатывало медленно, не приходило степенно, оно выстелило ему солью в грудь, да так резко, что Пак вздох новый сделать не мог. Лишь пару минут спустя, когда в глазах начали появляться пятна, лёгкие расслабились и вобрали в себя необходимый воздух. Последним звуком, который издал Чимин, был громкий вопль душу леденящий, отчего голос его сорвался, и ничего больше произнести он не смог. Выходили только тихие хрипы, словно в горло забили гвоздь ржавый, что связки порвал. Прижав к себе мёртвое тело, он последний раз впился в уже слегка похолодевшие губы, языком внутрь проник, чтобы чужой рот ещё хоть раз почувствовать и наткнулся на маленькую пластинку, не до конца растворённую чужой слюной. Пак вытаскивать её судорожно начал и успокоился, только когда она в его рту оказалась. Он аккуратно положил голову Чона на пол, рассасывая яд, что уничтожил часть его гнилой разлагающейся души, и лёг рядом, обнимая свою жизнь, свой мир, свою ненависть и любовь. «...ты наша панацея...» Пак улыбнулся, через несколько долгих минут чувствуя, как процессы в организме замедляются и веки тяжелеют. «Нет, Чонгук, ты не прав. Ты останешься рядом, потому что я наша смерть.» Бьющихся сердец в комнате не осталось.