Одной жизнью меньше

* Руби Норман ждет звонка из Ассоциации Автомобилистов в маленькой кофейне возле кладбища. Девушка-официантка тихонько напевает Ice Cream Man Тома Уэйтса, убирая со столов пустые чашки и переполненные пепельницы. В кофейне невероятно тихо, несмотря на то, что почти весь зал заполнен людьми. Руби оглядывается, прихлебывая нефтяной кофе. Похоже, у нее здесь самая темная кожа. Она чувствует себя немного некомфортно - все таки не так много лет прошло с тех пор, когда она не могла бы так просто зайти в кофейню в этом штате. Руби ничего не забывает. Как бы ей этого не хотелось. Руби достает из сумки потрепанный молескин. Это ее привычка, записывать все происходящее, служить передатчиком действительности. "Время наших жизней не принадлежит нам", - пишет она. "Мы занимаем его, выпрашиваем, а порой крадем. Однако вечность не прощает долгов. И мы заплатим за каждый миг счастья, за каждый поцелуй, взгляд и прикосновение - в течение нашей жизни, или же за ее пределами". * Коллежский асессор Павел Петрович Кузнецов ежится на сквозняке. Огонь свечи вот-вот погаснет, и ему приходится прикрывать его рукой от дующего из щели в окне ветра. Павел Петрович пишет на обороте использованных бумаг, взятых из министерства. Он высчитывает, сколько времени он должен вечности. За стеной его жена заходится хриплым, надрывным кашлем. Павел Петрович склоняется над бумагами, изо всех сил стараясь не заплакать от сжимающего его существо чувства вины и жалости к себе. * Руби пьет черный кофе - смолисто-густой и приторный. "Черный как ночь и сладкий как украденный поцелуй" - вспоминает она строчку из старого комикса. Кажется, это польская поговорка. Когда Руби жила в Польше, там о кофе и понятия не имели, так что она может поспорить с этим утверждением. * Принц, оставивший свое королевство, слушает женщину, одетую в грязно-белые лохмотья. Кожа принца темна от грязи и солнца, а мочки ушей, оттянутые крупными серьгами, свисают почти до плеч. - Терять его, раз за разом. И помнить об этом, - голос женщины срывается, лицо изрезано глубокими морщинами, хотя она еще молода. - Это мое наказание. Но за что, скажи мне, мудрец, за что? На берегу раскладывают костер. Слышны крики людей, животных, мерное биение волн. Принц говорит женщине все, что он знает. Он говорит ей правду. Женщина опускает лицо и, накинув покрывало на седеющие волосы, медленно идет прочь. * Руби смотрит в окно, на ровные ряды надгробий. Кому в голову вообще пришла идея открыть кофейню рядом с кладбищем? Сейчас там идут похороны - всего пара человек и священник, пятна размытой акварели под полуденным солнцем. * Соня Полякова (9 лет) давится слезами, глядя, как незнакомец раздевает ее сестру Олю (5 лет), но не может распутать веревки, которыми связаны ее руки и ноги, и что-то сделать, как-то помешать тому, что происходит. Лес смыкается над ее головой, на пороге тьмы. Ее крик застывает в закатном мареве. * Когда Руби и ее бойфренд Артур внезапно срываются на другой конец страны, по извивающимся змеям федеральных дорог, скажем, в Чикаго, и бродят там бесцельно по паркам, кафе и музеям, чаще всего они ссорятся в картинных галереях. Артур - художественный критик, он знает все о современном искусстве, и ни во что его не ставит, в основном благодаря этому знанию. Конечно же, он любит искусство, как иначе? Но его немного пугает, когда он видит, как Руби неподвижно стоит перед какими-нибудь классическими портретами, перед давно мертвыми лицами, въевшимися в потрескавшийся лак. Просто стоит, по пять, десять минут, не произнося ни слова. На табличках перед такими картинами обычно значится "Портрет неизвестного" или "Портрет неизвестной". Артур, конечно, все понимает, но по его мнению, такое отношение к искусству переходит все границы. * У Лю Вэй двойня. Причем обе девочки. Муж плюет ей в лицо и возвращается в поле. Женщина, обессиленная после родов, лежит на циновке на полу, тихонько всхлипывая. Через некоторое время она поднимается и берет на руки одну из дочек - та просыпается и начинает кричать, требуя пищи, все еще окровавленная, слишком шумная для такого маленького существа. Лю Вэй боится. Близнецы обычно считаются добрым знаком для семьи. Лю Вэй опускает младенца на землю и плотно прижимает к ее лицу валик, не отпуская, пока та не перестает плакать. Вторая девочка глядит на женщину широко раскрытыми бесцветными глазами, но вряд ли что-то понимает. Лю Вэй глядит на заходящее солнце, лучи которого окрашивают стены хижины в оранжевый. К ночи все будет кончено, говорит она себе. Завтра она об этом и не вспомнит, говорит она себе. * Руби продолжает писать в своем блокноте. Она не знает, какой примерно объем у человеческой памяти, но, как ей кажется, она уже вышла за его пределы. Она ничего не забывает, в этом-то и проблема. И ее дневники - хоть какой-то выход для информации. Она не считает, сколько тетрадей уже заполнила. * Мальчик с ружьем идет по коридору своей школы. Сначала он слышал только крики, а теперь не слышит почти ничего. "Крысы спрятались в свои норы", - думает он. На другом конце коридора, возле двери кабинета естествознания, мелькает какая-то фигура. Мальчик вскидывает оружие. Он гордится своей реакцией и своей меткостью. Не торопясь, он приближается к добыче. Это девочка, скорее всего, одна из тех, кто смеялся над ним, а если и нет, это не так уж важно. Из раны в груди сочится кровь, и девочка всхлипывает. Мальчику это нравится, он чувствует удовлетворение, когда слышит чей-то плач, когда видит чей-то страх. - Спасибо, - всхлипывает девочка. - Спасибо тебе. * В кофейню заходят двое - те, что были на кладбище. Девочка-подросток, и мужчина. Садятся у стойки. Руби ждет звонка, посматривая на часы время от времени. Ее машина сломалась в нескольких милях от города - от незнакомого города, на незнакомой дороге. Руби дорожит этим ощущением - ей не так часто приходится видеть что-то новое. * Михаэль Циммерберг дожидается ночи, дожидается, когда утихнет бой и, увязая в грязи и вспоротой земле, выходит на поле. Он обшаривает карманы мертвецов, срезает медали, выковыривает из ртов золотые зубы. Добычу он складывает в грязный вещмешок - когда доберется до города, обменяет найденное на еду. По крайней мере, Михаэль планирует так сделать. А вот найдутся ли покупатели - совсем другой вопрос. Последние несколько месяцев он живет с постоянным ощущением голода. Порой, перед тем, как забыться неспокойным сном, он перебирает в памяти благополучные годы: тучные земли, маслянисто блестящие под солнцем процветающего Египта, виноградники первых греческих монастырей, бескрайние леса, в которых он охотился еще тогда, когда белые люди не появились на континенте. Здесь, во Фландрии, земля мертва - вскрыта, словно на операционном столе, под пристальными взглядами студентов-медиков. Грязь чавкает под его ногами. Михаэль спускается в очередную траншею, обшаривает карманы очередного мертвеца, когда тот внезапно открывает глаза. Михаэль уже видел эти глаза, уже много раз. Вся верхняя часть тела солдата покрыта кровоточащими отверстиями от шрапнели. Но его глаза еще живы - они полны отчаянной жаждой жизни. Он - совсем еще мальчишка, возможно, даже еще не достигший призывного возраста, навравший комиссии, как множество его соотечественников. Глупец, которому не терпелось поучаствовать в первой настоящей войне. Истинное участие предполагает смерть, уж это Михаэль точно знает. Все говорят, что современные войны ужасны. Что они бесчеловечны. Но разве так не было сотни раз ранее? Все войны, насколько помнит Михаэль, были похожи на эту. Кожа мальчишки пахла кордитом и грязью, жирной верденской землей. Михаэль так и не узнал имени того солдата. Он взял его часы - когда тот наконец умер, через несколько часов агонии. На крышке часов были выгравированы инициалы - F.G. Но невозможно было понять, что за имя они скрывали. Когда много лет спустя Михаэль Циммерберг горел во время бомбежки Дрездена, эти часы плавились в его руке. * "Ничего не меняется", - пишет Руби в своем молескине. "Если мы говорим о чем-то важном, ничего не меняется. Люди не способны измениться. И они не способны повлиять на мир, окружающий их - вызвать коренные изменения, я имею в виду". Мужчина у стойки наливает девочке, пришедшей с ним, кофе. Ее плечи трясутся. Она берет салфетку и прижимает к лицу. Девушка-официантка опускает ободок наушников, прислушивается, но вскоре возвращает его на место. Мужчина повторяет, что все еще будет хорошо, гладя девочку по спине. "Терять всегда больно", - говорит он, - "но рано или поздно боль станет слабеть, и наша память о потере притупиться. И тебе станет легче". Он врет. * Они - люди буйвола. Это хороший бог, он надежно защищает их от людей с востока, от раскрашенных красной и синей глиной людей ворона и волка, он приносит своему племени добычу - когда они просят его, проливают перед растянутой на кольях шкурой, в которой живет бог, кровь оленя или черного медведя, дымящуюся на снегу кровь. Когда они почтительны и сытно кормят своего бога, он добр и милостив. И ни один чужак не решается вступить на их землю и повредить им. Бога нельзя гневить. Когда буйвол зол, его народ ждет голод - долгая зима, с настороженными, недоверчивыми зверями, и с множеством смертей. Люди буйвола знают правила этой игры. Кровь помогает сдержать темноту за границами поселения. Белая Птица просыпается до рассвета и идет к источнику. Ее горло сухо, а тело ноет от долгого танца перед шкурой, в которой живет буйвол. Белая Птица танцует лучше всех девушек их народа, и свой танец, порывистый, дикий, она дарит богу перед каждой новой луной. Волосы Белой Птицы заплетены в косы и тяжело падают до самых коленей, а ее лицо покрыто защитными рисунками. Ей скоро предстоит стать женой сына старейшины, ведь она танцует лучше всех других девушек. Белая Птица видит тень у источника. Это человек, он стоит на коленях и пьет ледяную воду жадными, быстрыми глотками. Вода течет по его бороде, капли стынут на его грязной одежде. Белая птица отступает, она испугана - как буйвол позволил чужеземцу ступить на их землю, почему не разорвал его на части на границе, как делал с людьми ворона, явившимися долгой зимой, чтобы забрать пищу людей буйвола? Но этот человек не из племени, которое защищает ворон или волк, или лис - его кожа не покрыта синими спиралями, его шкура не расшита костями мелких птиц и иглами ежей. Его кожа смугла, а волосы короткие, как у шамана, и в глубоко запавших глазах горит не ярость, а страх, это Белая Птица видит издалека. И как в те моменты, когда она падает на землю перед богом в экстазе, и ее дух отделяется от ее тела и видит то, что прошло и то, что еще только будет, Белая Птица понимает, что она приведет этого чужака в их землю, и станет его женой, и матерью их детей. Она подходит к чужеземцу и прикасается к его лбу, отодвигая пряди свалявшихся волос. Она видит его метку - уродливый шрам, словно часть неизвестного узора. Эта метка хранит его от смерти, от опасности чужих рук. Эта метка – часть его наказания. Человек говорит что-то на языке, которого она не знает, но Белая Птица проводит рукой по его губам, запрещая ему говорить. Потом она целует его, и больше человек ничего не говорит. * Руби заказывает еще чашку кофе. "Единственным выходом из этой ситуации", - пишет она, - "было бы вообще не начинать. Выйти из игры в первом же тайме. Закричать. Убежать. Но теперь об этом даже думать бессмысленно. Время имеет лишь одно направление, к сожалению. Оно непрерывно движется вперед. И лишь я обречена раз за разом повторять одну и ту же...". Она застывает с ручкой в руке. Руби поднимает глаза и ловит не себе взгляд мужчины у стойки, того, который утешал девочку. Она встречается с ним взглядом и понимает, что сделала это зря. - Простите, - говорит мужчина. - Мы с вами никогда раньше не встречались?