мой Драко

А, была не была. Вот теперь Драко понял, что значит быть довольным своей жизнью. Философские вопросы более не беспокоили молодого лорда. О, да, он все ещё был помешан на Поттере. Он дышал Поттером.  И только благодаря этому, он понял, насколько на самом деле хороша его жизнь. Например, Панси устраивала истерики вовсе не потому, что она любит манипулировать людьми — она просто не знала, как сказать Драко, что он отдаляется от нее. А Нотт — да и вообще кто угодно, — вовсе не пытался достать Драко своими предельно тупыми вопросами, он просто правда так общался. В общем, друзья предстали перед ним в новом свете. Да, их характер остался при них, — Блейз все ещё был нахалом, каких поискать, — но это не касалось Драко. Драко касались его ученики, — они потянулись к нему, как к свету, и благодаря растущему количеству желающих молодой лорд даже организовал свою секцию по подготовке к экзаменам и по тренировке младшекурсников. Ну, а что, Грейнджер сделала это ещё год назад. В Слизерине, видимо, было принято ебать себе мозг своей ‘темной частью’, а вот в Гриффиндоре не усложняли. Наверное, в какой-то мере, только впервые послушав разговор Лонгботтома и Уизли с Гарри, — пока Драко молча читал книгу в красной гостиной, ожидая своего спутника на вечернюю прогулку вдоль озера, — только тогда Драко понял, почему Поттеру так просто все дается. Почему тот так легко проник под кожу Драко. Хах, ладно, проник он, потому что Драко его впустил, но корень его очарования крылся в простоте. В жизни. В дыхании. В прикосновениях, ободрениях и в целом позитивном настрое. Он всегда был таким, со всеми. Стоило признать, друзья Гарри даже превзошли несомненно заниженные ожидания Драко. С Лонгботтомом молодой лорд обсуждал ботанику, с Лавгуд — предсказания, с Грейнджер — все остальное. А, с Уизли Драко спорил о квиддиче. А Гарри даже вблизи, при всей своей открытости казался непроницаемым, непобедимым, неумолимо бесстрашным. Он объяснял Драко, что после победы над темным лордом его стали мало интересовать отрицательные эмоции и негативные мысли. Как будто крестраж внутри него раньше влиял на него, и теперь он вернулся к своему внутреннему знанию о счастье и покое. Драко действительно постарался понять. Он выводил мысль о собственном счастье. Сложно было анализировать время до Поттера, ведь с первого поцелуя с ним мир Драко перемешался, а сам он даже не заметил, настолько был поглощён.  На самом деле, теперь Драко видел в Гарри столько света, что иногда ему казалось, что свет Драко не будет таким же ярким рядом. Может, именно из-за этого он опасался огласки.  Гарри, Гарри, Гарри. Глаза Гарри повлияли на Драко. Любящие глаза Гарри, глаза, в которых не было осуждения, лишь интерес, не было контроля, только любовь к его свободному проявлению, и все, — вот так просто. Молодой лорд какое-то время пытался понять, как среди маглов, которые, судя по описанию Гарри, не обращались с ребёнком должным образом, вырос замечательный лидер с по-настоящему альтруистичными помыслами. К слову, Драко был очень зол, когда Гарри рассказывал ему о своём детстве, в некоторые моменты он почти готов был кричать на героя, настолько его жгла несправедливость. И таким образом, вопрос формирования отношения Гарри к жизни все ещё оставлял блондина в замешательстве.  Гарри как-то сохранил свою способность видеть. Способность смотреть сквозь все предрассудки. Под этим взглядом Драко чувствовал себя живым, настоящим, свободным. Любимым. Молодой лорд не любил вспоминать, через что пришлось пройти его возлюбленному, — он чувствовал бездну отчаяния от того, что не мог вернуться в прошлое и помочь ему, — но Гарри настаивал, что уже все забыл. — Зато теперь у меня есть ты, — говорил он, обнимая Драко большой ложкой и утыкаясь в его волосы, — мой Драко.