Грех пожирателя

      Впервые за всю сознательную жизнь из тягучего мрака сна его выдернула не головная боль, не пересохшая от жажды пасть, не ломота туши от очередных побоев. Ещё даже не открыв глаза он почувствовал вкусный запах: что-то мясное, горячее; в этом доме уже пару лет точно не бывало таких ароматов. Кислый перегар, сырость, испражнения – вот запахи, населявшие его жизнь.       В дальнем углу комнаты у печи сидела его жена, Витольдина, проклятая старая ведьма. Но не она сейчас интересовала Тревиса, а то, что бурлило в кастрюле на каменной печи – еда; наверное, супчик и похоже, что с мясом. Енотовидный пёс только сейчас осознал насколько он соскучился по вкусной и сытной пище, чувствуя, как по мохнатой бороде безудержно текут слюни. Последние года он, да и вся его семейка беспробудно пили и, разумеется, ели что придётся, а бывало и не ели вовсе...       - Шалава, дай пожрать!       Похоже, это нисколько Витольдину не оскорбило. В этом семействе за годы пьянства отношения сложились такие, что он колотил жену, пытался колотить дочь Сантонию; её муж, затёк Тревиса, колотил его, колотил его жену, колотил его дочь, колотил его внуков... все тут друг дружку колотили, оскорбления воспринимались в порядке обыденности, как должное.       Старуха подняла с пола щербатую посудину, налила из котелка в неё суп.       - Жри, скотина. Может подавишься да сдохнешь наконец, - муженьку, с которым она прожила практически всю свою жизнь, она таким образом пожелала аппетита.       Тревис увидел в супчике большой кусок мяса, стал пытаться лапами выловить его из тарелки, даже о ложке позабыв. Беззубым ртом вцепившись в кусок мяса до боли в старческих дёснах он задыхался от удовольствия. Ведь когда-то кусок мяса не произвёл бы на него никакого впечатления! Да что там – раньше жили как звери; теперь же спились на самое дно...       Как только всё рухнуло – власть Старых Семей, надсмотр над окрестностями, гонения ворья и разбойников, закрылась конюшня, извозчики перестали ездить, даже торгаши перестали захаживать к ним проездом на постой. Попивали, безусловно, и раньше – все на хуторе пили; но тут населённый пункт вымирать начал по-настоящему. Сейчас искра жизни теплилась только в двух домах: их собственном и Котьярди – такой же старой ведьмы, как и его жёнушка; кругом лишь развалины, поросшие сором и лозиной. В основном хуторчане поуезжали в города да посёлки, кто во что горазд был; кто-то сдох от старости, кто-то от выпивки, кто-то сгорел вместе с домом по пьяной лавочке, а кого просто-напросто обыденно убили.       Не хорошее место, дикое, грязное, сюда даже лихое зверьё носу не казало...       Вот за счёт как раз воровства и мелкого разбоя семейка Тревиса и жила, причём в основном от лап его же да старой жёнушки; дочка даже не воровала, её муженёк не мог и курицу зарезать, чтобы не пораниться, криволапое уёбише. Было у него ещё два внука и внучка; внуки постарше, им уже по пол годика, их забрали сердобольные проходившие мимо их дыры монахи. Младшая же, Динарка, ещё жила с ними, ей не было и четырёх месяцев, у неё были какие-то проблемы с головой и к неудовольствию Витольдины юродивую монашьи морды забирать не стали. Её хотели куда-то пристроить, где малышку с отсталым развитием не стали бы обижать, да похоже в промежутках между пьянками, похмельем, бранью да раздачей друг дружке тумаков и позабыли. Хорошая щеночка, с белыми щёчками; не красавица, безусловно, но хворой да с виду глупой не назвать. Хотя лекарям да учёным зверям лучше знать, что могло там родиться от этого выблядка Ильяса. Говорил же он своей Сантонии: не связывайся с выпивохой!       Не послушалась...       Теперь и щенят отобрали и малышка больная и пьют всем семейством как последние образины. Дом рухнет скоро – сгнил весь, ремонтировать некому, нечем и не за что; загадили всё. Это Витольдина, старая мандавошка, виновата – велела дочке с мужем приходить к ним жить, сам бы он этого выблядка никогда бы на порог не пустил.       - И где мясо-то взяли? Грабанули купчишку? – закончив с супом спросил старик.       - Грабанули. – Кивнула старуха. – Купчишка нажитое отдавать не хотел, а ты пьяная образина готовый, как обычно, дрых, тебя ж не добудишься!       - Ну так управились же?       - Управились-управились...       - Вино-то есть?       - В бане, у Ильяса. Ступай – нальёт.       На силу поднявшись с кровати Тревис вышел в сени, запнулся о большой таз, полный мяса и едва не расшиб о прогнившие половые доски нос.       - Нихера се... – пробурчал он себе в усы – в этом тазу был доход небогатого купчишки, конвертированного в мясо, - с ума что ли сошли?..       Рядом с тазом стояло ведро с помоями, возвышающееся на горке жёлтого льда, от вида которого супчик в желудке начал неприятно бурлить; сдержав рвоту, старик вышел в холод улицы.       Был уже первый месяц зимы – морозно, но снега почти не было, лишь немного он белел под смерзшейся жёлтой травой. Вечерело, солнце только коснулось макушек лесных деревьев на горизонте и что-то алое было разбрызгано по всему двору.       - Солнце на мороженой земле? – задумался вслух енотовидный пёс, поглаживая пожелтевшими когтями подбородок, - не, похоже больше на кровь... да, точно, кровь!       Пусть и убивать ему не доводилось, но раз на раз грабёж не обходился без тумаков и совсем уж незначительных царапин и как выглядит засохшая кровь, он знал...       Баня представляла из себя нечто похожее на сарай, только с покосившейся трубой; да и дом был такой же, только больше. Да – они отребье, живущие в гнилом сарае, гниющие вместе с ним заживо. Тревис это прекрасно осознавал, часто ловил себя на подобной мысле и от этого становилось не по себе; тогда он наливал кружку полнее и заливал свою горечь горечью вина.       - Тут кого-то явно забили... может, курицу? Да не взять столько с курицы мяса! – Продолжал рассуждать он, шатаясь в сторону бани, - наверное Ильяс умудрился баронский охотничий обоз обнести... ну и пусть, наконец-то повесят его, и хорошо!       Вино... так они называли всё, что имело хоть мало мальки градус. Пока могли гнать брагу сами, пили её, но чаще это было пойло неизвестного происхождения, покупаемое в основном почти за всё награбленное у местных контрабандистов-мародёров, рыскающих в поисках брошенных селений и побоищ.       По двору были разбросаны какие-то бочки, колёса от телег; у рухнувшего забора на боку к земле примёрзла детская лошадка с колёсиками.       Нехорошее место, дикое, грязное, сюда даже гробокопатели не носу не кажут...       Придерживая шоссы старик зашёл в баню. Здесь не было освещения, было темно и холодно, и хотя енотовидным псам грех был жаловаться на возможность видеть в темноте, старые глаза не сразу заприметили в углу на старой деревянной скамье фигуру дочери. Сантония сидела, укутавшись в грязный плащ с пуховой подбойкой и казалось, невидящим взглядом смотрела на отца.       - Ты что здесь? – удивился тот, - иди в дом, замёрзнешь!.. Выпить-то у вас есть?       Ничего не ответив она указала на хлипкую дверь, отделявшую предбанник от самой бани, из-за которой слышались звуки, шаги, голос её мужа, весёлый смех Динарки.       Толкнув дверь, Тревис увидел в сумраке фигуру Ильяса: он наклонился и что-то говорил на ухо белощёкой енотовидной собачке; она хихикала и качала головой. За силуэтами родных было что-то массивное, бурое. Енотовидный пёс присмотрелся и стал различать детали – голая собака была подвешена к потолку вниз головой. Старик не мог поверить своим глазам, даже протёр их в попытке отогнать возможный морок.       Ни на что не обращая внимания Ильяс взялся за грудь самки, сжал её своими когтистыми пальцами; мокрые волосы длинной шерсти свисали вниз, почти касаясь её подбородка. В правой лапе тестя что-то сверкнуло и без колебаний тот свою жертву в шею ножом. Мохнатая туша вздёрнулась, вся напряглась, она открыла прикрытые до этого веками глаза, наполненные первобытным ужасом. Изверг прокрутил нож в шее, попытался разрезать горло, сталь рвала плоть узницы; когда она попыталась закричать, из разинутой пасти вырвался лишь хрип и бульканье. Нож вышел из плоти, кровь хлынула на собачью морду, заливая глаза.       Маленькая Динарка, бросившись ближе к туше, полезла лапками в разрезанную рану и принялась облизывать мохнатые пальчики, ладошки, с удовольствием поглощая горячую кровь; енотовидная собачка измазала всю свою мордашку алым, шею, котту, азартно продолжая хватать льющуюся жидкость и пить её, обсасывая лапки.       Старик почувствовал, как подкашиваются его нижние лапы и не упал только ухватившись за дверь; та отварилась настежь, сильно хлопнув о стену. Всё же сил в старческой туше осталось не так много, и он шумно опустился на колено.       Ильяс и Динарка обернулись к нему; у них были дружелюбные, довольные морды.       - Я хочу пить её, деда! Я хочу пить её! – Глаза внучки горели счастьем, которое доселе ему никогда не доводилось видеть.       Енотовидный пёс словно помолодел, в раз резко вскочил на лапы и кинулся прочь из бани. Контрабандистку забили, словно безмозглую скотину.       Собаку. В его бане. На его глазах. Его же криволапый выблядский зять. А внучонка, последний светлый лучик в этом беспросветном кромешном мраке, словно маленький демонёнок.       - Я хочу пить её! – звоном отозвался её голос в голове.       Грех Пожирания.       Но где же братишка контрабандистки? Он всегда помогал ей... в их хутор он всегда её сопровождал, именно он нёс потом всё награбленное, или как минимум большую часть, самое тяжелое. Следы крови на мёрзлой траве моментально стали ответом на немой вопрос – его кончили раньше, намного раньше, возможно, ещё вчера, когда он валялся пьяный беспробудным сном. Вот откуда столько мяса...       Вот откуда тот вкусный супчик...       Желудок старика не выдержал; его рвало и рвало до боли, до покрасневших дёсен, спазмы продолжались даже когда рвать стало решительно нечем. В доме Тревис кинулся рассказывать об увиденном жене.       - Не вой, дурень старый! – осадила его старуха, - нам хоть будет что жрать, зимой лапы не протянем! Или тебе супчик не пришёлся по нраву?       - Дура! – тяжело размахнувшись старик ударил жену кулаком.       Охнув, та упала на печь; с грохотом перевернулась кастрюля, кипяток выплеснулся на шерсть, кусок мяса упал на пол.       - Ведьма!       Енотовидный пёс метался из комнаты в комнату, не замечая, что его благоверная не только не кряхтит, не стонет, но даже не шевелится и как от затылка её по каменной печке растекается алое пятно.       - Пожиратели!       Его мысли заполнил лишь поиск топора, который, вероятно, этот свихнувшийся пожиратель, его зять, забрал с собой, для рубки костей и мяса. Наконец на его глаза попался молот, изрядное время назад которым он забивал сваи в их ещё крепкое деревянное жилище и со всех побежал в баню.       Старик осознавал, что контрабандистка уже мертва, и он никак её не спасёт. Но по-другому он не мог поступить, не мог оставить жить этого демона, этого пожирателя.       Войдя в баню Тревис почувствовал жар, будто та была протоплена; а ведь ещё минуту назад здесь был мороз. Что-то липкое скользнуло по плечу и стекло по лапе. Он увидел лапу Ильяса у своего плеча, лезвие ножа неглубоко вошло в плоть, даже кость не задев. В этот же миг пришло жжение в области удара, а внутри него пробуждалось какое-то забытое чувство первобытного гнева. В глазах зятя старик увидел вытягивающуюся в яростном припадке собственную мору, а в его собственных тот самый первобытный страх, что был у контрабандистки перед кончиной.       Первый удар наотмашь опрокинул молодого самца навзничь; старый же покачнулся, чувствуя, как перед глазами всё начинает плыть, внутри всё клокотало от гремучей смеси ненависти и злости. От следующего удара, уже молотом, кости морды Ильяса хрустнули, затылок ударился о дверной проём, и зять сполз вниз по стене; на мгновение Тревис замер, видя преобразившие это чудовище метаморфозы – перекошенную набок пасть, залитую кровью морду, встрёпанную шерсть.       Истинный демон. Грешный пожиратель.       Прежде, чем сознание погрузилось во мрак, боёк молотка с хрустом пробил черепушку чуть выше лопнувшего глазного яблока зверя, которого он всю сознательную жизнь ненавидел до кончика хвоста и столько же мечтал это с ним сделать...         Из мрака безсознания его выдёргивало медленно нарастающая боль в плече. И нарастающее тепло, переходящее в жар. Ему приходилось и раньше напиваться до беспамятства, не в первый раз, и в те разы его домашним не удавалось привести старческую тушу в чувства.       В этот раз удалось. Но не им.       - Вставай, образина старая! – брызжа слюной верещала трясущая его за плечи Котьярда, не обращающая внимание на рану, - халупа твоя, пень трухлявый, полыхает! Где Витольдина, Сантония, Ильяс, Динарка?       Тревис с трудом смог поднять тяжелые веки и лишь беззвучно хлопать губами, словно выброшенная на берег рыба. Не дожидаясь ответа соседка бросила старика и скрылась куда-то из вида. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что потемнело в глазах не только от усталости и кровопотери, но и от опустившейся ночи – сквозь натянутую мрачную ткань россыпь маленьких точек смотрела на него издалека, украшая полную луну. Енотовидный пёс повернул голову, осмотрел ноющее плечо; кровь уже не текла и лезвия в нём не было. Даже перед смертью его зятёк остался криволапым уёбищем...       Он поднялся на локти, огляделся. И баня, и дом пылали факелом; вот почему так светло, вот откуда жар...       Старая сука носилась вокруг пожарища, причитая и охая, пыталась хоть где-то собрать пусть пригоршню снега и метнуть её в пламя в тщетной попытке увещевать собственную советь, что она пыталась, да не смогла. Неужели, это он всё учинил?       Повертев головой чтобы размять затёкшую шею на глаза старика попался испачканный от бойка до рукоятки молоток и в голову закралась нехорошая мысль – если кто-то прознает, что его зятёк и внучка пожиратели, если эта карга старая не перед тем зверем пасть разинет...       Кряхтя и бранясь себе под нос он на четвереньках добрался до орудия, развернулся; Котьярда продолжала с визгом скатать вокруг горящего дома. Тревис снова ощутил себя наполненным неким первобытным инстинктом, на карачках подбираясь к ничего не подозревающей жертве, полностью поглощённой заботами и возможном одиночестве в смерти.       - Не переживай, старая ведьма. – Только и выдохнул он, уже стоя на задних лапах и занеся молоток для удара. – Ты следующая...       Она даже не обернулась прежде, чем боёк стукнул её по затылку и повалил на залитую засохшей помёрзлую траву кровью, даже вскрикнуть не успела. Он бил, пока рукоятка не треснула и боёк не слетел, а голова старухи не стала напоминать отбивную. Закончив расправу, енотовидный пёс выбросил обломок в сторону, трубно высморкался, вытер лапу о покрытый пятнами какого только возможно рода кусок котты дохлой соседки и шумно вдохнул морозный воздух.       - И как эта старая сука всех запомнить смогла? - задал он уже сам себе риторический вопрос, - даже испражнялась когда, не помнила, всё бре загаженное, а тут...       Впрочем, долго наслаждаться им не довелось – дым и смрад палёной шерсти всё испортили, хотя последнее говорило о том, что его семейка вся там; сколько себя помнил, если за что-то брался, то основательно, до самого конца, иначе не стал бы поджигать или выбираться из случайно загоревшегося здания.       - Надо к большаку топать... авось и найдёт кто...       В старческой голове не было надежды и мыслей о спасении, лишь нежелание голодной и холодной смерти; у большака лихой зверь его повстречает и прикончит и на этом всё кончится. Не будет безымянной могилы, только до косточек обглодает его тушу вороньё. С это мыслью он погрузился снова погрузился во мрак, когда в ночной мгле силы снова оставили старческую тушу...         К его вящему неудовольствию пробуждение всё же случилось, и силы не покинули старика, благодаря сердобольным монахам; тем самым, что забрали его внучат. А ещё благодаря патрулю стражи, рыщущим по округе в поисках пропавшего купчишки с женой и нанятым в придорожном трактире охламоном, за которого Тревиса и приняли.       Вся округа на уши встала, когда по наводке енотовидного пса солдатня набрела на пепелище брошенного хутора – торгаш-то с гнильцой оказался, обносил брошенные деревни, могильники да побоища, мародёрствовал только в путь; за такое кнут да петля.       Что случилось в поселении, так толком разобрать не смогли, старик лишь заверял, что когда на них напали разбойники дал стрекоча куда глаза глядели. Проверять или сомневаться никто не стал, никому до этого дела не было, после упадка Старых Семей таких хуторов как репейников в поле.       Енотовидному псу предложили остаться до конца дней в монастыре – всё же и кров, и тепло, и кормёжка, и работёнка. И тот остался перезимовать, вкалывал до беспамятства, до потери сил чтобы засыпать беспробудным сном, а едва сошёл первый снег, покинул обитель по причине, назвать монахам которую отказался, но докапываться, опять же, никто не стал – чужая душа потёмки...       Ему бы стоило заречься пить и перестать отравлять старческую тушу пойлом. А он продолжал пить, ещё больше и сильнее, чем, когда жил в собственном доме. Шатаясь по баронствам в поисках подёнки и батрачества, почти всё заработанное оставляя в трактирах и корчмах, заливаясь выпивкой. С тех самых пор Тревис не мог спать и именно по этой причине, именно по этой причине он напивался до беспамятства, чтобы проваливаться в беспробудный, бесчувственный сон.       Чтобы не посещали его одни и те же сновидения. В которых мокрая от кончиков ушек до кончика хвостика от крови маленькая Динарка улыбается, вытаращившись на него полными счастья глазами и пищит, привизгивает:       - Деда, я хочу пить тебя! Я хочу пить тебя!       В которых его преследует бесформенный Грех Пожирателя...