renunciation

We have the answer to all your fears It's short, it's simple, it's crystal clear It's round about, it's somewhere here Lost amongst our winnings У нас есть причины для всех ваших страхов. Все легко, просто и яснее ясного. Все лежит на поверхности, все здесь Проигравшие среди наших побед. Nick Cave & The Bad Seeds — O Children

31.04.1998 23:48       Убывающая луна мягко проникает в чуть зашторенные окна, пока глубокая тишина расползается по небольшой комнате. Спальня уютная, хоть и катастрофически крохотная. Но выбирать в нынешней ситуации не приходится. Влияние Темного Лорда набирает обороты, хотя извечно позитивную Дору это ничуть не беспокоит. Она на славу постаралась, нашла комнатушку недалеко от некогда былой штаб-квартиры, даже смогла собственными усилиями привести её в божеский вид.       Ремус всегда удивлялся, как в этой шустрой женщине вообще не угасает энергия. Его друзья были такими же, но и их секрет чрезмерной подвижности он так и не смог разгадать. Видимо, это непостижимая тайна, касающаяся всех людей, что Люпин когда-то любил.       Любил. Дурное слово. Ремус вообще не помнит, когда крайний раз вслух произносил его. В день ли, когда Лили и Джеймс рассказали близким о скором появлении сына на свет. Или же в какое-то рождество, что они проводили все вместе, школьной компанией.       Наверное, когда в последний раз целовал Сириуса.       Вполне возможно, что никогда.       — Дорогой, — сонно тянет Дора, — я почти слышу, как ты думаешь. Что случилось?       Обеспокоенные ноты в голосе. Люпин их не выносит.       Он до ужаса не терпит, когда за него переживают.       — Ногу тянет, — поморщившись, ответил он.       Женщина молчит в ответ, лишь смотря в упор. Без стеснения, она знает, что он лжет. Он не делится с ней тем, что в его голове, не делится своей болью и страхами. Но заботой, добротой и лаской, как умеет, её радует.       В Ремусе Люпине просто ничего не осталось. В нем нет любви, нет надежды, веры, но Дора и не требует. Она знала, кого брала в мужья. То искалеченный, больной, израненный и абсолютной разбитый человек.       Она знает, что в нем нет ничего, кроме одной большой скорби.       — Могу разогреть воды, — шепчет женщина, слегка потирая через одеяло его ногу, — станет легче.       Ремус только обреченно, без капли злости усмехается. Легче уже не станет.       — Прости, — коротко отвечает она, — надо проверить Тедди.       Мужчину разрывает от глубокой ненависти к себе. Он Её не заслуживает. Пусть она знала, на что шла, была в курсе разрушительной связи между Ремусом и Сириусом. Знала о том, что Он не полюбит Её так, как любил Его.       Но она и не требовала любви. Нимфадора так безоговорочно приняла все, как есть, что Ремусу было тошно от собственной никчемности.       Вот только от призраков прошлого не убежать, как не пытайся. И если Сириус уже не найдет его в этом мире, то обязательно отыщет в том, куда Ремусу дорога заказана.       Именно поэтому Ремус Люпин так отчаянно не хочет засыпать.

***

      В библиотеке так тихо, что Ремус невольно напрягает острый слух, будто отслеживая траекторию непривычной тишины. За окном скромно падает снег. В этом году в Англии не то чтобы особо снежно, скорее чересчур влажно, а ветер все равно колючий и неприятный.       Люпин рад быть один. Растворяясь в беззвучном пространстве вокруг, становится значительно спокойнее. Или же это грамотно выстроенная с годами иллюзия. Как бы то ни было, парню разбираться в этих материях совсем не хочется.       — Луни, — украдкой протягивает Сириус, опаляя напряженное ухо, — что делает мой Луни?       От Блэка пахнет хвоей и снегом, немного потом. Наверняка с Поттером перед отъездом практиковались. Хотя, откровенно говоря, по большей части баловались, забрасывая снежками не только друг друга, но и всех вокруг.       Ремус ежится от острого запаха тела возлюбленного. Скоро полнолуние, все становится чересчур отчетливым, до неприятных позывов. Но только не тогда, когда это касается Сириуса. В нем приятно абсолютно все.       — Перечитываю последний параграф по зельеварению, — потягивается Люпин, хрипло отвечая. Тонкие пальцы обхватывают ноги Блэка, со спины приближая к себе. Руками Сириус зарывается под свитер парня, оглаживая тощие бока, — эта тема трудно мне дается.       — Не может быть, чтобы моему Луни что-то трудно давалось.       Сириус улыбается, утягивая в поцелуй юношу. Губы сухие и обветрившиеся на утреннем морозце, но все такие же до ужаса приятные. Блэк обводит языком нёбо и внутреннюю сторону щек, увиливая от языка Ремуса. Люпину откровенно не по душе шалость, он любит целенаправленные движения языков друг на встречу другу, но парень позволяет вести возлюбленному.       Ремус знает, как его Бродяга любит быть главным.       Костлявые руки водят туда-сюда, перебирая взмокшие волосы. Сквозь пальцы скользит что-то странное, легкое и почти неосязаемое, а в голове нарастает гул. По спине Люпина стекает капля пота, пока неуклюжие ладошки пытаются ухватить Сириуса.       Тщетно.       Крик. Крик. Крик.       Ремус не может понять, чей это крик. Он громкий, болезненный, сквозит таким отчаянием, что слезы непроизвольно стекают по впалым щекам. Он старается открыть глаза, но те будто скованны накрепко.       — Сириус!       Но в ответ лишь крик. Чей крик? Кто кричит? Где его Бродяга. Мягкий, теплый, любимый Бродяга — Сириус Блэк. С которым можно было бесконечно болтать ни о чем, а потом неистово целоваться, будто это последний их шанс почувствовать друг друга. Где его Бродяга, с которым всегда так надежно. Он прикроет, возьмет всю вину на себя. На него можно рассчитывать.       Где он?       — Сириус!       Солнечный свет тупо и безучастно проникает сквозь открытое настежь окно, пока с кухни неторопливо доносится тихое пение и невесомый запах оладий. Пыль взъерошенного от приступа одеяла поднимается вверх, растворяясь в холодных лучах.       Второй день.       Второй день Ремусу видятся воспоминания из прошлого. Второй день ему видится Сириус, ускользающий, тягучий, недосягаемый.       Второй день подряд Сириус умирает у Люпина на руках.       — Милый, — шепчет Дора, прижавшись к двери, — завтрак готов.       Её взгляд утешающий, в нем нет ни капли страха, ревности, злости, только немножечко щемящей тоски.       — Да, — рассеяно отвечает мужчина, — иду.       Но вопреки словам он не встает, а продолжает бессмысленно пялиться в никуда.       Мысли в голове хаотично плавают, хотя надо бы собраться.       Вот только что собирать, спрашивает самого себя Ремус.       Вместо него песок, что уныло скользит меж пальцев, а схватить его нельзя. Можно только упускать раз за разом, как Ремус делал это со всеми, кто был ему дорог.       Сириус снится ему второй день.       В первый все было довольно прозаично. **.**.1980       Люпину снится полностью белый дом, в котором за общим столом сидят его друзья — Джеймс и Лили робко сжимают руки, бросая полные трепетной любви взгляды друг на друга. Питер рассеянно оглядывается по сторонам, то неловко смотря на друзей, то с толикой неуверенности и страха на Сириуса. А Сириус, его недосягаемый Сириус, сидит, потупив в стол взгляд. Он не смотрит на Ремуса, не смотрит и на остальных присутствующих, его спина непривычно сгорблена, в волосах седина, а кожа серая и потускневшая.       — Сириус? — говорит Ремус, будто сквозь толщу воды. Но, кажется, никто его не слышит, Поттеры сидят, поглощенные друг другом, только сейчас мужчина заметил их уставший, но отчего-то благоговейный вид; Питер все так же увлечен белой скатертью, по которой он тупо водит отросшими ногтями, а глаза его бегают туда-сюда.       И только Он поднимает взгляд, стеклянный, потускневший и абсолютно лишенный смысла.       По спине Люпина пробегают неприятные мурашки.       — Я и не знал, что ты придешь, Луни, — уныло усмехается он, — прости, предателям столовое серебро не положено, хотя тебе я бы предложил.       Ремуса будто током ударяют по самым чувствительным местам. Там, где должно быть сердце так больно. Так жжется. А привычно скупые слезы внезапно застилают карие глаза, стекая по впалым щекам.       — Луни, — интонация Его язвительна, — скажи мне, за сколько ты продал нас? За что ты нас предал? За мнимую свободу? ЧТО ОН ПООБЕЩАЛ ТЕБЕ, ЧТО ТЫ ВСТАЛ НА ЕГО СТОРОНУ? ЧТО ЕСТЬ У НЕГО, ЧЕГО НЕТ У МЕНЯ, У НАС!       Крик его так оглушителен, что у Ремуса подкашиваются ноги. С криком Сириуса смешивается глухой и безнадежный крик Люпина. Надрывные вопли прерываются слезами, пока Блэк не подходит вплотную, оставив позади Джеймса, Лили, Питера. Его глаза озлобленны, они наполнены животным отчаянием и болью.       — Почему, Луни? — руки юноши вплетаются в волосы Люпина, стоящего на коленях, попеременно то оттягивая, то нежа в длинных ледяных пальцах, — почему ты Нас предал? Чего тебе не хватало в Нашей любви?       На лоб Ремуса капает чужая слеза, тут же высыхая под натиском горячей кожи.       — Ты был так убедителен, целуя меня.       — Я люблю тебя.       Сириус недолго молчит, поравнявшись с Ремусом. Глаза в глаза, надрывное дыхание на двоих. Тоска и боль, пронизывающие тела двух людей.       — А я тебя ненавижу.

***

01.05. 1998 15:49       — Сегодня от Артура сова прилетела, — говорит Дора, наливая крепкий травяной чай. Ночь у Ремуса выдалась такой тяжелой, что он лишь слушал жену вполуха, лавируя между внешней такой привычной болью и тупой болью, разразившейся внутри, — в Хогвартсе нужна помощь. Снейп исчез, а МакГонагалл стала директором.       — Я понял, — ответил мужчина, — мне нужно… Мне…       — Отправимся завтра на рассвете. Ты отдыхай, я уже отправила сову матери, Тедди побудет с ней, пока мы…       Тишина.       Ремус Люпин боялся её с самого детства. Именно в тишине спрятано все самое гнусное и страшное, вместе с тем именно под её покровом случается все самое лучшее, наполненное любовью, трепетом и теплом.       Только тишина может таить в себе столько противоречий.       Она напоминала Ему Его.       Под звон моющейся посуды Люпин устало побрел в спальную. Нимфадоре нужно было собраться с мыслями перед роковым прощанием с Андромедой. А он уже начинал тосковать по сыну. По его ласковым карим глазам и непослушным мягким волоскам, пахнущим чистейшей любовью и заботой.       Прощаться было тяжело.       Ремус не строил иллюзий, он знал, что, вероятно, не вернется. Но страшнее было от мысли, что он оставит сына так же, как это сделали не по своей воле Джеймс и Лили. Его любимые Джеймс и Лили.       От воспоминаний становилось только хуже.       — Он так похож на тебя, — прошептал Ремус, — кроме всего очевидного, у него твоя улыбка, Дора.       Женщина с трепетом прильнула к сутулой спине Мужчины, заглядывая через плечо на умиротворённое лицо Ребенка.       — Но ты знаешь, — сказала она, — глаза у него твои.

***

01.05.1998 23:50       В тишине пустой квартиры, на потрепанной улице Гриммо, одинокий мужчина лежит в заправленной старым покрывалом кровати. Ни единого шороха, ни звука и даже писка не слышно.       Вы знали, что ночь — метафорический синоним тишины?       Ремус это понял давно. Так же, как и то, что именно под покровом ночи можно делать все, что заблагорассудится.       Он давно подозревал, что его потаенным страхом перестала быть Луна, но проверить наверняка не позволял именно трепетный и кристаллический ужас.       Мужчина подумал вскользь, что, раз уж через несколько часов ему предстоит встретиться с чем-то похуже, чем страх, живущий в черепной коробке, то можно напоследок рискнуть и узнать, что же является кошмаром Ремуса Люпина.       — Привет, Луни.       Ночную тишь, кроме нечеловеческого шепота, прервал скрип кровати, прогибающейся под нечеловеческим телом.       — Долго же ты собирался с мыслями, — шутливо потягивает Сириус, неторопливо проводя рукой по руке Ремуса, — как скоро ты скажешь: «Ридикулус»?       — Как только сделаю так, чтобы ты перестал быть моим Боггартом.       — Для меня всегда было чем-то забавным, когда Боггартом людей были другие люди. А знаешь, кем в детстве был мой Страх?       — Вальбурга?       — Именно. А знаешь, почему?       — Она причиняла тебе боль?       — Она разрушила меня как человека, начиная с самого основания. И только Поттеры с их по-детски наивной любовью смогли склеить разбитого ребенка. Во мне ничего, кроме слез и чистого страха не осталось. Я даже благодарить их не мог, потому что во мне был лишь ужас. Ты понимаешь, Луни, почему я считаю, что Боггарт-человек — это забавно?       — Человек, если он оставил след в твоей душе, это, увы, навсегда. И даже, если он перестанет быть твоим страхом, сковывающим нутро, он может остаться твоим наваждением, страстью, болью или отчаянием, что не менее жутко. Ты можешь перестать бояться даже подумать о нем, но если мысль всплывет в твоей черепушке, то она начнет так противно скрести. До слез.       — Именно, мой Луни как всегда прав. Десять очков Гриффиндору.       Ремус отрешенно взглянул в мутные глаза напротив, это не был Его Сириус, это был Сириус, взращенный в его голове с годами, а они имели принципиальное различие — один любил, а второй презирал.       — Я боялся даже думать об этом, но, Сириус, — Люпин неспешно провел рукой по тусклому лицу возлюбленного, — я не научился жить без тебя, но я хочу научиться жить ради живых людей, Доры и Тедди, а не призрака из прошлого. Ты моя самая большая любовь, впрочем, я думаю, слова тут бессмысленны. Ты больше не мой Страх, ты самое жуткое Наваждение и самая сильная Любовь, но не Страх. Я отпускаю тебя. Я люблю тебя. Навсегда.       Навсегда. 02.05.1998 0:00