Полевые цветы (на другой стороне дороги)

Моя история продолжается и продолжается, Дальше и дальше, дальше и дальше, дальше и дальше, Я не могу вспомнить о силе.

***

Хатаке Какаши растет за безопасными стенами Конохагакуре, убаюканный в лесу земли, вскормленный живым, наполненным чакрой воздухом, наполненным энергией и жизнью. Он поднимается, чтобы прыгать через большие деревья Хаширама и те, что поменьше, но не раньше, чем определит ветви, которые выдержат его вес, и различит листья и ягоды. Его детство — это теплая влажная почва под сандалиями и гладкая кора деревьев, запах травы, прилипшей к одежде после тренировки, и вкус свежей колодезной воды. Перед смертью своего отца Какаши учится ориентироваться на извилистых рыночных дорогах и запоминает все прилавки, где продаются баклажаны. Он учится распознавать удары кунаев в дерево и болтовню мирных жителей. После смерти своего отца Какаши учится ориентироваться в переулках и крышах, запоминая промежутки, через которые можно проскользнуть, когда он не хочет, чтобы его заметили. Он узнает расположение всех тренировочных площадок и ощущение бумаги с чернилами под пальцами. Он в маске, но он всегда будет знать запах Конохи: острый, как дым, и знакомый, как петричор. Он с гордостью носит символ листа, никогда не покидающий его головы во время дежурства, металл отполирован до блеска. Как АНБУ, он рыщет по безднам и возвращается с миссии за миссией с царственностью, зная, что он служит, и выполняет свой долг хорошо. Хатаке — преданные твари. Они любят всем сердцем. Какаши растет от ребенка до подростка, до взрослого, и никогда не переставал любить Коноху. Есть смысл в том, что он умрет, защищая её.

***

Когда Шинсо Хитоши рождается, он находится в больнице где-то к северу от Мусутафу, Япония. Флуоресцентные лампы — это ничто иное, как тепло солнечного света сквозь листья, холодный и далекий воздух кондиционера по сравнению с мягким ночным бризом. Его мать смотрит на него и хочет, чтобы она была где угодно, только не здесь. Она не единственная. Деревья не дают тени, когда ребенка приносят в темную квартиру. Земля твердая — это потрескавшийся асфальт, а не утрамбованная почва. Воздух наполнен не чакрой, а удушливым смогом. Здесь нет успокаивающих стен, нет успокаивающего гула лежащей в основе чакры, нет гордого символа для всего вида. Когда Шинсо Хитоши три года, он смотрит в зеркало и вспоминает. В следующую секунду его охватывает душераздирающая тоска, и он слегка кашляет.

***

Хитоши четыре года, спустя год после полного пробуждения в незнакомых землях Японии, и когда он кашляет, из его горла выплевывается что-то слишком твердое и ароматное, чтобы быть кровью. Он подносит это к свету. Лепесток камелии, мягкий, розовый и изящный на фоне его пухлых пальцев, и совершенно неуместный в грязной обстановке вокруг него. Его рука сжимается в кулак. Сокрушает его, защищает, притягивает к себе.

(Розовые камелии: тоска по чему-то/кому-то далекому).

***

К тому времени, когда он совершил свое первое убийство в этом мире, в этой не-Конохе, никогда-Конохе, лепестков стало больше, не всегда розовых, не всегда камелий. Он не хочет покидать этот район, хотя бы потому, что построил крошечный храм для тех, кого он потерял (мертвых или живых) в уединении скрытого переулка. Украшенный лепестками, которые он собирает в тайне, болезненно красивое кружение неувядающей флоры, создающее нечитаемый узор, кружащийся, как спираль из листьев.

(Астра татарская: воспоминания).

***

Он заперт (потому что он заперт, как бы причудливо люди ни перевирали слова), и это одновременно благословение и проклятие, что он не видит больше Мусутафу, не может провести отвратительные параллели между их улицами и улицами Конохи, что всегда приводит к кашлю. Иногда лепестков больше. Рассеянно он задается вопросом, разломится ли он сам однажды на цветок. Он выкашливает самый большой из цветов в туалете, сопровождаемый пятнами крови, знакомый медный привкус. В развернутом виде шириной с ладонь, светло-розово-фиолетовый.

(Лотос: далеко от того, кого любит).

Он никогда не знает, что выталкивает его из себя, выбрасывает его из тумана, тяжелого от апатии. Возможно, это была кровь, привкус его военного прошлого, напоминание об обязанностях, которые он когда-то выполнял. Возможно, это лепесток лотоса, незапятнанный, несмотря на грязь в его легких, отражение свежей новой жизни, которую ему дали. Возможно, то, что лепесток имеет точный размер взрывной метки, завораживающе навязчивый вес на его ладони. Он, спотыкаясь, выходит из ванной, опускается на пол и плачет, пока не засыпает. Когда он просыпается, слегка побаливая от дремоты на холодных плитках, искра решимости, которая превратила его в одного из лучших бойцов Конохи, возвращается.

***

Патрулирование в качестве безымянного линчевателя напоминает притаившегося в тенях Конохи Гончую из АНБУ, и он невольно перевоплощается в эту личность. Каждый день он терпит тишину места, где он живет днем, и выскальзывает ночью на свободу крыш. Без чакры он сначала колеблется, но постепенно привыкает сражаться и бегать в этом теле, и когда он чувствует прилив адреналина, он почти забывает, что под его ногами бетон, а на крыше не красная черепица, что он проезжает не мимо фонарных столбов, а мимо тонких деревьев, что он не в Мусутафу. А бежит по Конохе. Потом ему придется свернуться калачиком на пожарной лестнице и постараться не паниковать, когда лепесток за лепестком срываются с его губ, подстегиваемый пламенем в его сердце по своему дому.

(Тюльпаны: безответная любовь).

Ему никогда не приходилось задумываться или задаваться вопросом, почему это влияет только на него здесь и сейчас, когда он ходил на месячные миссии вдали от Конохи и никогда не страдал. Это потому, что Конохи здесь не существует, и поэтому она не может дать ему любовь и уверенность, которых требует его преданность. Эта мысль заставляет его заглатывать еще больше лепестков. Он еще не совсем в цветах, но лепестки слиплись, так что он добирается до этого момента.

***

Когда Шота подбирает ребенка, лихорадочного и дрожащего, на руки, он не замечает крошечный цветок камелии, который падает из разжатого кулака.

***

Хитоши устраивается в жизни с Шотой и Хизаши с грацией недавно усыновленного бездомного ребенка, то есть с осторожностью и недоверием. Он может часами прятаться в своей комнате или ванной, выходя только после почти часа полной тишины. Это душераздирающе, но неизбежно, и Хизаши может только надеяться, что ребенок скоро к ним привыкнет. Требуется несколько спаррингов с Шотой, больше времени на приготовление пищи с Хизаши, походы по магазинам и Инугениум (нет, Хизаши не завидует собаке, которая быстрее всех проникла в сердце ребенка), чтобы начать опускать стены Хитоши, чтобы позволить больше истинной сущности ребенка проглядывать, как драгоценные проблески солнечных лучей. Хизаши, и также Шота, дорожат каждым новым аспектом ребенка, которого они собирают, как кусочки головоломки, от опозданий и нелепых оправданий до его блестящего ума и паршивого почерка. Тем не менее, он не сокращает свое время в ванной. Хизаши не хочет беспокоиться, но Хитоши еще не в том возрасте (и, хотя тот абсурдно и душераздирающе зрелый, он еще не достиг половой зрелости… Хизаши надеялся), но у ребенка не так много положительных причин хотеть запираться так долго. (Хизаши надеется, что он не причиняет себе вред. Он правда надеется, что это просто странная привычка засыпать в туалете или что-то подобное смешное и неопасное).

***

Хитоши провел три года с парой Айзава-Ямада. Ему удалось спрятать свои цветы (да, цветы, целые букеты желтых, красных и синих цветов, оставленные в невзрачном мешочке рядом с его памятным камнем), но было много случаев, когда ему приходилось бежать в ванную, чтобы отмыться от крови. (Иногда крови намного больше. Вероятно, побочный эффект наличия буквального сада в его легких. Это пока не влияет на его дыхание). Но он в разгаре спарринга, и он входит в азарт (Айзава становится все более и более серьезным, готовым использовать больше силы и скорости, потому что он теперь старше), и это до боли напоминает ему спарринги с Тензо, или Гаем, или даже его учениками, или товарищи-АНБУ по команде, или с другими джоунинами, или… Он чувствует комок, большой, у основания гортани в середине уклонения от удара с разворота. Он не спотыкается, но это близко, и его тяжелое дыхание не помогает. Уклоняясь от удара, он пытается отойти на расстояние, не выглядя так, будто что-то не так, но внутри пузырится кровь, и это одна из тех грязных вещей, для которых ему понадобился бы целый час, чтобы убраться в ванной в обычный день. Он стискивает зубы, надеясь, что дрожь в горле можно списать на усталость, и пытается проглотить всё обратно. Плохой выбор, это просто затыкает ему рот и быстрее запихивает его в пищевод. Запах крови уже начинает дразнить его нос, скрытый маской и потом, но надолго ли? Он уклоняется от другого удара и делает один из своих собственных финтов в пользу удара и заноса, но Айзава быстр и крупнее, и набирает обороты. Он чувствует, как лепестки щекочут заднюю стенку его горла, попадают в рот, щелкают по нёбу и зубам. Он пытается найти лазейку, но Айзава торопит его. Он должен быстро уйти, чтобы предотвратить подозрения. Сжав рот так плотно, как только может, он выполняет бросок по диагонали в сторону, его чуть не вырвало от крови, идущей не в ту сторону, и цветов, прижатых к его губам. Он кусает их, надеясь, что это даст им достаточно времени, чтобы убежать. Это не так. Он ест бутон, начинает подниматься, чтобы побежать в ванную, но это движение заставляет его рефлекторно сглотнуть, и его горло протестует. Громко. Цветы возвращаются с приливом крови и на середине вдоха, некоторые выливаются. Поправка: всё это выливается наружу. Цветы, лепестки, кровь. Мокрый, рыхлый красный шарик, застрявший между тканью и кожей, прилипает к его маске. Очевидно, что его маска окрашивается. Это душит. Но он может это вынести. Он шиноби. Слово поражает, и он чувствует, как его желудок переворачивается. Он понимает, что среди беспорядка у него во рту есть листья. Черт. Из всех случаев, когда можно было перейти от цветов к целому стеблю — именно сейчас.

***

Шота разворачивается, шарф поднимается, ожидая, чтобы выбить ноги из-под своего сына, когда он поднимается с пола и колеблется. Потому что Хитоши споткнулся, а Хитоши никогда не спотыкается. Он что, поранился и больше не вспоминал об этом? Он движется вперед, обеспокоенный. И тогда Хитоши задыхается, давится, глаза немного стекленеют, а его маска испорчена темно-алыми пятнами и влагой, и беспокойство превращается в ужас. — Хитоши! Парень, кажется, даже не замечает его, настолько он был не в себе. Немного отступая назад, он вцепляется когтями в горло. — Хитоши! — Шота рядом с ним в моменты, страх во всем его языке тела, не решается прикоснуться, боясь сделать что-то не так. Он хватает свой телефон сбоку, сдвигая быстрый набор, благодаря каждое божество за то, что оно существует, когда он берет трубку после первого звонка. — Черт, Хизаши! Иди сюда! Принеси аптечку первой помощи! Он проклинает себя — если бы они были в UA, Исцеляющая Девочка могла быть здесь через несколько секунд. Но нет, он в закрытом додзе, с ним только Хитоши (задыхающийся, истекающий кровью и раненый). Маленькие милости, за близость к их квартире. Хизаши скоро будет здесь. Сосредоточившись на своем сыне, Шота осторожно пытается усадить его в более удобное положение, отличное от полу-коленопреклонения на полу, или убрать пальцы от его горла. Он справляется, но ясно, что Хитоши сдерживает себя, чтобы не наброситься на него из-за боли, слез. Шота хочет закричать, или ударить что-нибудь, или встряхнуть Хитоши и спросить, кто с ним это сделал, но он не может, и он позволяет ребенку вонзить ногти в его руку достаточно сильно, чтобы ужалить болью, потому что это предпочтительнее, чем Хитоши, разрывающий себе горло, и ждет прибытия Хизаши. Он двигается, чтобы снять маску, и в шоке смотрит на… он может описать это только, как комок, кровь, смешанная с чем-то мягким, выпадающая и разливающаяся по всей рубашке Хитоши. Это похоже на то, как кошка выплевывает комок шерсти, но гораздо страшнее, потому что это не должно случиться с Хитоши. Он ненавидит беспомощность, неспособность что-либо сделать, чтобы помочь своему сыну, видеть его страдающего ребенка. Его собственная хватка отчаянно трепещет. — Шота! — он никогда не был так рад видеть своего мужа, потного и растрепанного от бега, с аптечкой, прижатой к груди блондина. — Это Хитоши, — говорит он, не в силах скрыть страх в своем голосе, хриплый сдавленный всхлип. — О боже, — шепчет Хизаши, глядя на Хитоши. — Что случилось? — Я не знаю, — отчаивается Шота, и разве это не проблема? Он никогда не знает достаточно о Хитоши, ни о странных символах, нарисованных на его бумагах, ни о его багровом глазу, ни о его болезни или травме. — Он просто начал задыхаться с ничего. Эти… кровь, и я не знаю, что послужило причиной этого, я думаю. Это было то, что вышло, — из его уст остается невысказанным. — Я не… Шота, мы должны позвонить в больницу. Я не знаю и ты не знаешь, как с этим справиться, — его муж достал телефон и начал набирать номер. — Просто… попробуй держать его? Кажется, это помогает. Я думаю. Шота просто пожимает плечами. Он не может думать ни о чем, кроме Хитоши, захлебывающегося собственной кровью. И тогда Хитоши дергается, кричит, и его ногти впиваются достаточно, чтобы потекла кровь. Его горло сжимается, двигается, и он кашляет кровью, еще кровью, а затем целым гребаным растением. Цветок, изображенный в аниме и фильмах, красные паучьи лилии, падающие, как приговор, на колени ребенка, хрупкие, окровавленные и такие же убийственные, как смерть. Цветок, стебель, листья, корни. Жутко красивые, разбросанные вокруг малыша. Шота отдаленно слышит вздох Хизаши позади себя.

(Красные паучьи лилии: бросить, чтобы никогда больше не встретиться).

***

— Ханахаки, — произносит доктор, как объявление чего-то окончательного, и, возможно, так оно и есть, в некотором смысле. Хитоши выздоравливает на больничной койке, сменил свою окровавленную одежду, выглядя таким же маленьким, как когда Шота впервые привез его в больницу, крошечным на фоне ослепительно белых нетронутых простыней. Он пьет лекарство от горла для пациентов от Хизаши, время от времени останавливаясь, чтобы откашляться. Ни цветок, ни кровь не выходят, но Шота видит их тени в каждом маленьком звуке, который пронзает его сердце. — Но как? — спрашивает он, потому что не может думать ни о чем другом. — Понятия не имею. Это достаточно редко с наличием причуд, возникающих только в худших обстоятельствах и всегда в виде слабых симптомов, которые редко заканчиваются чем-то таким серьезным. Единственным другим таким же серьезным случаем, как этот, на международном уровне, была женщина без причуд, — лицо доктора мрачно. — Мне пришлось откопать несколько старых записей. Есть три способа лечения: переориентировать любовь, перестать любить или операция. — Я знаю, — бормочет Шота. Все знают: ханахаки — любимец сочных романтических историй, в которых дается почти невозможный выбор. Заставить себя кого-то полюбить, пока не стало слишком поздно, отказаться от любви, которую ты так долго и так глубоко хранил, или забыть того, кого ты любил так сильно, что это причинило тебе боль? Шота просто не понимает, почему это должен был быть его ребенок. Почему это всегда Хитоши? — Если я могу высказать свое мнение… — доктор колеблется. Шота кивает ему, чтобы он продолжал. — Я бы предложил операцию. Судя по цветам, которые он выбросил — красные паучьи лилии и камелии, он любит кого-то, кто либо мертв, пропал без вести, либо недоступен. Из истории, которую вы дали мне… это не рисует хорошей картины. Это всего лишь предположение, но я верю, что он, возможно, хочет получить любовь своих биологических родителей. И из того, что вы мне рассказали, это безнадежное дело. Шота вздрагивает, как будто ему дали пощечину. Это не невозможная теория. Каким бы измученным и зрелым ни был Хитоши, он ребенок. Он никогда не получал никакой любви от своих родителей с самого рождения. Логично, что он хотел этого, даже несмотря на то, что у него были Шота и Хизаши. Это не заставило его чувствовать себя лучше. — Я не имел в виду, что вас или вашего мужа недостаточно, — говорит доктор, не совсем неверно истолковывая реакцию Шоты, — но для таких детей, как он, неизбежно, что он захочет любви Шинсо. Инстинктивно каждый ребенок хочет внимания и любви своих родителей, особенно того, кто был с ними с рождения. Не сказать, что он не любит вас обоих, но он также хочет их любви. — …я понимаю, — отвечает Шота, потому что что еще он может сказать? Доктор вздыхает. — Я пока не буду заставлять вас выбирать. Но я бы настоятельно рекомендовал вам принять решение до наступления следующего месяца. Хотя кажется, что его легкие по какой-то причине не пострадали, на самом деле это потому, что корни распространились по его горлу, гортани и, что удивительно, по левому глазу. Вырастить целые стебли цветов означает, что у него это было долгое время, и будет только хуже. Особенно с такой интенсивностью любви. Его выпишут после того, как мы сделаем еще одно сканирование. Ему дадут лекарство, чтобы успокоить горло — убедитесь, что он пьет его после каждого приема пищи, три раза в день. Есть еще один препарат, на случай когда его тошнит, — заканчивает доктор. Шота тупо кивает. Это происходит, всё на самом деле. Доктор смягчается. — Мне жаль, Айзава-сан. Но это все, что я могу сделать. — Спасибо, — хрипло повторяет Шота, не двигаясь, чтобы встать. Он не уверен, что его ноги выдержат это. — Не за что, — вздыхает доктор, уходя. Когда он уходит, белый халат вылетает за дверь, Хизаши поворачивается к Шоте. — Что мы будем делать? Шота качает головой. — Я не знаю. Не знаю.

***

Хитоши возвращается домой усталый, но с постоянным зудом в задней части горла, на этот раз подавленным, а его опекуны окружают его с обеих сторон. Это раздражает, но понятно. Но это все равно очень раздражает. Он не безответно любит Шинсо Касуми или Шинсо Йоичи. Вся причина, по которой у него есть ханахаки, в том, что он умер, а то, что он любил, нет. Все просто. Не то, чтобы он планировал это объяснять. Объяснение просто вскроет еще больше старых ран и воспоминаний, которые вызовут прорастание еще одного цветка. Он немного удивлен, что в этом мире есть ханахаки, хотя, честно говоря, он не пытался копаться в информации об этом. В его первоначальном мире оно существовало, хотя в основном было удалено в тот момент, когда оно появилось из-за работы, и это было чем-то вроде напоминания о его доме. Так что он держал это в секрете, пусть оно гноится, хотя бы для того, чтобы он мог поймать редкие лепестки исключительно выращенных цветов Конохи. Они просто вызывали у него ностальгию и заставляли его еще больше кашлять, но это всегда того стоило. Только ради этого крошечного проблеска дома, оно того стоило. Это не то, чем он хотел поделиться с Айзавой или Ямадой. Они хотят как лучше, но они сделают неправильные выводы (как они только что решили), и он действительно не возражал, чтобы цветы высасывали его жизнь, в любом случае. Не похоже, что ему есть ради чего жить здесь. Пока его верность, пока его любовь к Конохе пылает, пока его воля непреклонна — он всегда будет предпочитать цветы, кровь и боль забвению своего дома.

***

— Никакой операции, — рычит Хитоши, впервые в жизни выражая настоящие эмоции. — Я их не забуду. — Пожалуйста, — умоляет Шота, готовый встать на колени ради этого. — Тебе так больно, так больно, Хитоши. Ты умрешь от этого. Просто… просто отпусти их. — Я не стану, — шипит Хитоши. Он свернулся, защищаясь, крепко сжимая нож, Шота понятия не имеет, откуда он его взял. Прошло ровно шестнадцать дней после больницы. С момента открытия. Хитоши вырвал еще пять цветов и два целых стебля и проглотил две бутылки лекарства. (Конечно, бутылки были маленькими, но важен принцип). — Маленький слушатель, — тихо и печально спрашивает Хизаши, — они так важны? Почему? Хитоши молчит. Он почти никогда не отвечает. — …они важны. Разве этого недостаточно? — и когда он это делает, это всегда удручающе расплывчато и приводит в ярость. Разве он не видит, что они беспокоятся о его здоровье, физическом или психическом, о нем? Разве он не видит, что это причиняет ему боль, в то время как те, кого он так сильно любит, что готов умереть, игнорируют его, считая его ничтожеством? Разве он не может быть немного более эгоистичным, немного менее самоотверженным? Шота ненавидит их, кем бы они ни были (потому что, судя по реакции Хитоши, они точно не Шинсо). — Что они вообще сделали? — с горечью спрашивает он. Хитоши даже не моргает. — Вы не поймете.

***

— Вы не поймете, — отвечает Хитоши, потому что это суровая правда. Айзава и Хизаши — дети мирного мира, без войн и кровопролития, к которым Хитоши — Какаши — привык, для которых он рожден. Коноха была бы для них ничем иным, как варварским, презренным местом. И всё же, для него это дом. Дом, который всегда впускает его, принимает его в свои объятия; дом, в который он никогда не сможет вернуться, и это убивает его. Точно так же, как это посылает его убивать предателей, учить слабых, уничтожать врагов.

***

Через месяц после «обнаружения», Хитоши крадется глубокой ночью, на шее у него висит мешочек с вечно свежими цветами, в рюкзаке — памятным камнем, набитый оружием, запасной одеждой и аптечкой. Они заставят его пройти операцию. Он не знает этого наверняка, но это шанс, которым он не может рисковать.

***

Он прячется в темноте теперь знакомых переулков Японии и заброшенных складов. Но все же он тоскует по собственным грунтовым дорогам Конохи и построенным по-другому зданиям.

***

Когда ему исполняется пятнадцать лет, через год после побега из квартиры, он душит свое первое полноценное растение. Сорт Народа Огня, похожая на пламя и белого цвета, спираль — скрытый знак отличия на внутренней стороне ее лепестков. Два из них, на темно-зеленом стебле цвета бронежилетов Конохи, корни длинные и кровавые, листья с тем же запахом, который он помнит, достаточно острые, чтобы резать. Он связывает это вместе с банданой ручной работы, спиралью из листьев Конохи, зазубриной на украденном металле, с гордостью демонстрируя ее никому, кроме себя.

***

Шинсо Хитоши, возможно, приспособился к имени этого мира для него, но внутри он всегда будет Хатаке Какаши. Цветы, врезающиеся в саму его душу, являются доказательством этого.

***

Мне нужно извлечь это из моих костей, Чтобы найти страницу, на которой я нахожусь, Так что, я сяду и буду смотреть на цветы.