Ближе фамильяра

Меня несут трофеем из Ватацумских храмов. Одной сестре корона, другой же фамильяра. На самом деле, из волшебства во мне: девятый хвост и Священное Древо, вплетённое в шерсть. Жрицы говорят про безразмерные самодовольство с наглостью, но что они, глупые, понимают. Ты берёшь на вытянутых руках и пристально, чересчур серьёзно, разглядываешь. Хмуришься — хмуришься — хмуришься — морщины будут, дорогая — и небрежно опускаешь на холодный пол тренажёрного зала. — Это твой новый дом. Осматривайся, но ничего не трогай. Грозно метаешь молнии фиалковыми глазами. Ничуть не пугает. Иду к первому же манекену и роняю, довольно сажусь вылизывать пушистый хвост и по — кошачьи усмехаюсь. — Мяу — мяу. Думается мне, мы поладим. *** Ты права, это место и правда стало мне домом. Без печи, без панорамных окон. С лежанкой из выученных наизусть книг и порванных одеяний. С леденящим морозом лапы зимой и безжалостным зноем летнего жàра. Смотрю на тебя презрительнее первого дня, не пропуская ни секунды рядом. Вдруг опять порежешься или ударишься? Ты же неуклюжее бревна рыжего клёна! Что и случается. С грохотом валишься на колени, наверняка их разбивая, и тихо воешь от боли. Непутёвая королева из тебя получается. — Мяу! Царапаться сейчас низко, тычусь — как унизительно — носом в тонкую ткань кэйкоги и кладу белеющие в свете Луны бинты. Нашла, пока ты спала, если вдруг спросишь. — Спасибо, Мико. Нежно чешешь за ушком, как делаешь всегда — лучше бы реже, чем раз в три дня — и в груди сразу становится теплее. Слева неустанно колит, но это любовь, нет сомнений. Ты, главное, продолжай. — Что бы я без тебя делала. Не знаю, дорогая, не знаю. *** Столько хочется сказать, например, что ты выросла ещё дюйма на два. И длинная коса идёт больше, высокого хвоста. И что мне жаль Макото и всех почивших с нею Архонтов. Но больше всех мне жаль тебя. — Мико… ты… ты не можешь… Колючки в груди уже не фантомные, дыхание тяжелеет от часа к часу. В глазах давно стоит белая пелена, а прежне ярко — лососевая шёрстка поблекла до пресловутой сакуры. — Только не сейчас. Мне очень жаль. Хочу тебе помахать или, хотя бы, протянуть онемевшую лапу. Не выходит, сил недостаточно. Я не смогу уйти, зная, что мой хозяин не готов отпустить. Это закон всех фамильяров. Я же твой фамильяр, не забыла, дорогая? Улыбнись новому дню и отдай прошлому старое. — Я не могу остаться одна! Прости, Эи, только не плачь. Ты ведь даже на бойне не плакала и на тренировках, и когда прощалась с чайным мастером. О, ты не помнишь того забавного слепого старичка, к которому постоянно ходила сестра? Вспоминай, козлиная борода, глупая шляпа… Дальше образ не идёт, за мутнеющей поволокой светятся твои залитые слезами глазами и плотно сжатые губы. Вокруг гремят молнии, на улице, с уверенностью могу сказать, идёт нарастающая гроза. Ну же, дорогая, отпусти меня. И наступает блаженная темнота. *** — Мико? Осматриваюсь. Ощущаю. Хвост — да, уши — да, когти… Не хватает когтей. Опускаю взгляд — женское тело. В точности как у тебя. Даже шрамик над левым бедром тот же. — Эи? В удивлении замираю и прикладываю пальцы к пухлым губам. — Ты меня слышишь? Собственный голос в голове звучал иначе, поэтому кривлю мордочку лицо и, щурясь, смотрю в твои бесконечно чёрные зрачки. — Что-то не?.. Нагло перебиваю, потому что теперь могу. — У тебя красивые глаза. Улыбаюсь, слегка выпячивая клыки и зажмуриваясь. Кошачьи привычки, что поделать. — Это выглядит жутко. Ухмыляясь, резюмирует Царевна. Заливаюсь звонким смехом, ты подхватываешь, и в груди слева снова разливается покалывание. Только теперь приятное и совершенно ясное. Начинаешь вставать с моей постели — не побитой лежанки, — облокачиваясь о что-то деревянное. — Я люблю тебя. Роняешь манекен, чуть не падая сама следом. Хотя знаешь, даже такой голос хорош, если ты меня слышишь. И снова жутко улыбаюсь.