Петербург, лето 2022

Она уходит из номера прогуляться перед сном: во всяком случае так звучит её легенда для лучшей подруги, с которой они делят не только печали и радости, но и этот представительский люкс. Она говорит, что хочет побыть одна, пока есть такая возможность. И не говорит правду, чтобы не выглядеть глупо. Он садится в чёрный Мерседес и уезжает без оправданий и без чувства вины. Единственный, перед кем ему по итогу придётся объясниться, – это он сам. Потому что отражение в зеркале уборной Сапсана или на фронталке собственного телефона выдаст лучше любого детектора лжи, ведь детектора скучания ещё не придумали. От «Гельвеции» до «Лотте» всего три километра, десять минут на такси и ни одного разводного моста. Как и ни одного повода или причины для встречи. У него были другие планы на сегодняшний вечер, но одно сообщение способно всё изменить. Ну, или почти всё, ведь главного не изменишь. Она в чёрном – потому что траур или потому что он стройнит? Он в белом – и это не стиль, а условное знамя временного перемирия. Женевские конвенции хотя бы предусматривали четыре договора и три протокола, а у вас на двоих – одна тупая сторис, шесть сообщений и общее такси бизнес-класса. И это так себе капитуляция, Дим. Она садится в машину и смотрит на него так, словно они не виделись целую вечность, и эта вечность стоила им многого. Эти несколько секунд, пока водитель закрывает дверь с её стороны и садится в машину, они неотрывно смотрят друг на друга, а потом она резко подаётся вперёд и крепко обнимает его за шею, вдыхая как всегда приятный запах его парфюма. Он прижимает её к себе, чувствуя, как её потряхивает и как она сопит ему на ухо, явно сдерживая подступающие слёзы. В эту секунду можно было бы подумать всё, что угодно, но она сама ему написала, что хочет увидеться. Он не искал с ней встречи, хотя бы потому что не знал, что она здесь. Ну, и что она готова с ним разговаривать. Она не знает, куда они едут, лишь бы подальше от отеля, где её может увидеть кто-то из друзей. В том числе из их общих друзей, которым вообще ничего не хочется объяснять. Он смотрит на неё, пока она смотрит в окно, за которым ярко светится Невский. Светится и горит. Питер всегда горит как-то иначе: не так, как Москва. Как Москва больше вообще ничего не горит. Он просит водителя остановиться у Фонтанки и припарковаться где-нибудь рядом, несмотря на её просьбу отпустить его и дальше гулять пешком. Потому что они ещё никогда не гуляли вдвоём по Питеру. Другие города и страны не считаются. - Ты продинамила три моих сольника – это протест? - первым делом спрашивает он. - А ты сам когда последний раз приходил ко мне на концерт? - парирует она, не собираясь объяснять, почему ей сейчас не до веселья. - А мне не нравится один из солистов твоей группы, - у него есть весомый аргумент. - Он больше не с нами, - усмехается она, удивляя его такими новостями, - Мама решила, что так будет лучше. - Вот это поворот, - одобрительно кивает он, впервые за долгое время будучи полностью согласен с её мамой, - Как она, кстати? - Нормально, - отвечает блондинка, заметно поникнув, - Держится вроде... - А ты? - он спрашивает это совсем не «к слову», просто искал подходящий момент. - А я хочу кофе, - неожиданно заявляет она, оглядываясь по сторонам в поисках машины, где его можно было бы купить. Пожалуй, в городе, где на каждом шагу есть точки с кофемашиной, тележки с хот-догами и даже с горячей кукурузой, проголодаться невозможно. Он поддерживает её идею целиком и полностью, несмотря на то, что она ушла от ответа на его вопрос. Но и ответ, наверно, был бы вполне очевиден. Её жизнь не наполнена скорбью до краёв, хотя кто-то, видимо, разбирается в этом получше, полагая, что она должна спрятаться под кровать и не вылезать из под неё как минимум до прошествия 40 дней. Проживать боль можно по-разному, и под этим подразумевается всё, что угодно. И если от вечерних прогулок с ним ей легче, чем от посиделок с подругой в ресторане отеля, значит, всё правильно. Ведь одного универсального рецепта для всех просто не существует. - Ты не замёрзла? - интересуется он, заботливо поправляя ворот её шёлковой рубашки, когда они стоят у воды. - Нет, - мотает головой она, ещё вчера подметив, как им повезло с погодой в этот раз. В их Москве всё равно гораздо жарче и теплее летом и намного холоднее и морознее зимой, невзирая на то, что это север, и, казалось бы, тут априори не может быть шансов. Они уходят всё дальше и дальше от места, где их остался ждать водитель, и Диме уже ничего не остаётся, кроме как послушать её и всё же отпустить его на сегодня домой. Это они никуда не торопятся и могут гулять, сколько угодно, а для всех остальных жизнь продолжается, и большинство мостов вот-вот разведут. Ей пишет подруга, уточняя, где она, всё ли в порядке и есть ли смысл дожидаться её возвращения в номер или можно спокойно ложиться спать. Она отвечает «Всё ок, буду поздно!! Спокойной ночи❤️» и не добавляет больше ни слова, оставляя её теряться в догадках, которые вряд ли когда-нибудь подтвердятся. Раз в год одним тёплым летним вечером их две параллельные жизни имеют право пересечься и слиться в одну целую, общую и неразделимую вселенную. Хотя бы раз в год. И завтра, сидя в разных самолётах и улетая по абсолютно разным направлениям, они будут вспоминать прошедший вечер и ночь, как что-то особенное; как то, чего ещё не было в их совместно-несовместной жизни. Год назад им тоже было хорошо, а количество тёплых летних вечеров превышало допустимые лимиты, и это должно было насторожить тогда хоть кого-нибудь. Хоть кого-нибудь из них. Но нельзя же, будучи счастливыми, постоянно ждать подвоха и напоминать себе о том, что рано или поздно всё закончится. Так тоже неправильно. - Может, ты хоть сейчас скажешь, что случилось с нашей студийкой? - резко разворачиваясь к нему лицом, спрашивает блондинка. Ему некуда бежать: слева вода, справа проезжая часть, а она – не вкладка с диалогом, которую можно смахнуть и не отвечать. Это тупик. - Так авторские права... - неуверенно разводит руками он, явно не ожидая, что она об этом вспомнит именно сейчас. - Это ты расскажешь кому-нибудь другому, - невесело усмехается она, больше не делая вид, что верит в эту чушь, - Ты обиделся на меня, да? - Сейчас уже неважно, - отмахивается он, полагая, что это сойдет за ответ. - Дим... - вздыхает она, склонив голову набок. И её волосы развеваются на ветру так красиво, что он вообще не понимает, как мог на неё обижаться. - Посмотри, как красиво вокруг... и как нам сейчас хорошо, - он романтик до мозга костей, чем и смешит её даже сейчас. - Правда хорошо, - она полностью согласна и не спорит, - Но между нами было столько всего, что я не хочу никакой недосказанности... Я совсем недавно поняла, что жизнь слишком коротка, а за неё нужно успеть так много всего сказать и сделать. От её губ его отделяет меньше метра и контекст сказанных ею слов, которые явно не подразумевались, как призыв к действию, поэтому он лишь молча поднимает взгляд чуть выше, останавливаясь на глазах. Он достаёт свой телефон и включает фронтальную камеру, направляя её на них, заранее зная, что она не будет против такого вторжения в свои личные границы. - Очередной архив, который никогда не увидит свет? - смеётся она, уже давно сбившись со счёта и даже не представляя, сколько совместных фотографий у них накопилось за эти годы. - Могу тебе потом распечатать или сделать магнитик на холодильник, - предлагает он, раз уж она так просит. - И подпись: «Петербург, лето 2022», - настаивает блондинка, следуя всем канонам магнитиков на холодильнике. И он только за. За то, чтобы обновить свою чашку с их общим фото и напечатать новую. Они выходят к Исаакиевскому, а вместе с тем и к его отелю, и это не больше, чем совпадение. Не больше и не меньше. Всего лишь прогулка по городу, что в два раза меньше Москвы, а это многое объясняет, ведь тогда шансы прийти из всех отелей города именно к этому заметно возрастают. Времени ещё не так много, чтобы расходиться, но и для визитов в гости уже, кажется, поздновато. Утром у него Сапсан, а у неё – самолёт, и до следующей встречи, что будет теперь неизвестно когда, надо ещё дожить, а это, как выяснилось за последнее время, не так уж и просто. Он не говорит: «Может, чаю? Или кофе?», потому что кофе уже был час назад. Он спрашивает: «Зайдёшь?» и ничем не дополняет свой вопрос: никакими аргументами или предложениями. Она бы вряд ли согласилась при любых других обстоятельствах, но при других обстоятельствах они бы и не встретились. Они же не встретились в городе, где живут основную часть жизни и всяко находятся там одновременно. В любой другой раз она бы придумала тысячу причин, чтобы отказаться, но сегодня ей просто не хочется, чтобы этот вечер заканчивался, и поэтому она говорит «Да». Это «Да» не означает ровным счётом ничего, кроме шикарного вида на Исаакиевскую площадь и Мариинский дворец, открывающегося из окон его номера. И ни её, ни их общие друзья, ни кто-либо ещё никогда не узнает, что она здесь была; что они вообще виделись этим вечером, тем более по её инициативе. Ровно так же, как никто не узнает, успеет ли он сказать и сделать всё то, на что, по её мнению, отведено не так уж и много времени. И самое главное: успеет ли он её поцеловать до рассвета, по которому она будет возвращаться в свой номер и досыпать оставшиеся четыре часа. Ведь от «Лотте» до «Гельвеции» всего три километра, десять минут на такси и ни одного разводного моста, зато сколько теперь поводов возвращаться снова и снова...