Очень плохая чертова идея

— Плохая была идея, — едва слышно шепчет Стив, сильнее вжимаясь в холодную стену кладовки, куда они с Эдди угодили, прячась от монстров Изнанки. — Согласен, — выдыхает ему на ухо Эдди, и его колотящееся на адреналине сердце больно отдается в грудную клетку Стива — настолько близко они стоят в этом крохотном помещении. Казавшаяся такой гениальной идея: если спрятаться за закрытой дверью и издавать как можно меньше звуков, то некое тяжеловесное существо, от которого они убегали, их не заметит, — сейчас играла в совершенно новыми красками мелких неудобств. Во-первых, кладовка оказалась совсем уж крохотная. Настолько, что одним плечом Стив упирается в дверь (благо она открывается изнутри), а вторым в какую-то коробку, и двигать руками практически невозможно. К его груди прижат Эдди, позади которого (насколько это можно различить в кромешной тьме) тоже какие-то коробки. Во-вторых, воздух пыльный и спертый, а на потолке, кажется, шуршат живые корни, те самые, которых стоит лишь случайно коснуться, сообщат Истязателю Разума, где они находятся. В-третьих, черт знает, сколько уже они тут торчат. Судя по состоянию общей раздражительности — вечность, но, скорее всего, минут двадцать. Это была очень плохая чертова идея. И дело не только в самой кладовке — злачнейшее из мест, где ему приходилось оказываться — и даже не в саднящем расцарапанном плече, и не в том, что у него мерзнет спина от холодной стены, а грудь плавится от тепла Эдди, невольно к нему жмущегося. Дело в этом самом Эдди. В его волосах, щекочущих щеку, в его дыхании у самого уха, в его колотящемся сердце и руке, устроившейся на бедре Стива. И в этом непрекращающемся ерзании в попытке устроиться поудобнее. Хочется попросить перестать, потому что чужое бедро то и дело проезжает по его промежности, и яркие вспышки каждый раз мелькающие перед глазами от этих прикосновений мешают сосредоточиться на окружающей обстановке. Тяжелые шаги раздаются совсем близко с их укрытием, и Эдди, наконец, замирает, стискивая пальцы на его бедре так сильно, что кажется, останутся синяки. Однако Стиву отчего-то даже не больно. Совсем наоборот. Какое-то глубокое сладкое чувство распирает грудь. Если бы он мог шевелиться, он бы прижал Эдди к себе и прошептал, что все будет хорошо и он сможет его защитить. Правда, логика очень быстро подсказывает ему, что от трехметрового монстра защитить их сможет только Эл, и он чувствует себя полным кретином. Шаги удаляются. Монстр проходит мимо. Кажется, чертов план все же сработал. — Кажется пронесло, — выдыхает наухо Эдди, будто бы подслушав его мысли. — Да, — так же тихо отвечает Стив, облегченно улыбаясь. — Подождем еще немного и выходим. Эдди кивает, носом задевая чувствительную кожу рядом с ухом, и Стива передергивает. Он рефлекторно чуть поворачивает голову, в попытке отстраниться, но отстраняться ему некуда, и становится только хуже, потому что мягкие кудрявые волосы Эдди щекочут скулу, а дыхание теперь опаляет шею, пуская сладкие мурашки возбуждения к низу живота. Отличное время для стояка, Стив. Он прикрывает глаза и старается как можно незаметнее сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. В последнее время это происходит все чаще. Стоит им оказаться наедине, как странное неловкое волнение накрывает его. Он вдруг не знает о чем говорить, его перестают слушаться конечности, а сердце, стоит Эдди подойти слишком близко, вдруг выделывает какие-то невиданные ранее сальто-мортале, и при всем этом он ловит неожиданные стояки. В самых, как это бывает по закону подлости, неподходящих обстоятельствах. И, словно бы издеваясь над ним, этот неугомонный мастер подземелий так и маячит перед самым лицом. То носом в щеку ткнется, то голову на плечо положит, когда они курят на полу, прислонившись спиной к его кровати, то со спины подойдет и глаза закроет, как в детской игре “угадай кто”. У Стива три близких друга и только у одного из них широкие мазолистые ладони — он не может ошибиться. И каждый чертов раз. Ему жарко и волнительно рядом с ним. Вот и сейчас. Эдди тычется носом в его шею, жмется грудью, словно бы ему настолько страшно, что пытается спрятаться в Стиве, а пальцами от волнения гуляет вверх-вниз по его бедру, то и дело подныривая под край футболки и слегка касаясь голой кожи. Каждое такое прикосновение — болезненная молния в мозг и искры перед глазами. Все что остается — молиться, чтобы это не переросло в настоящее возбуждение, и Эдди не заметил. Как так сложилось, что в их чуть ли не еженедельных вылазках в стан врага Стив все чаще оказывался в паре с Эдди, не совсем ясно. Но ему не на что жаловаться: боевого духа, после того как его чуть не загрызли летучие мыши, у мастера подземелий предостаточно. Однако, сегодня что-то не так. С самого начала Эдди был не в форме: оказался укушен летучей мышью, благо только рукав куртки прокусили, наступил на один из живых корней, что и вынудило их убегать и прятаться. И за все время сказал три с половиной предложения. Стив плохо понимает, что с ним происходит, но куда страшнее, что он совсем не понимает, что происходит с ним самим. Почему с того злополучного дня, когда он тащил раненого Эдди на себе, выслушивая истерический пересказ произошедшего от Дастина, он не может выбросить его из головы? Почему и Нэнси отошла на второй план, и поиск девушек. Почему работать, выдавая видеокассеты напрокат, в смены с Эдди куда интереснее, чем с Робин? И почему рядом с ним все время так сложно дышать. Будто бы ему снова четырнадцать, и взрыв гормонов такой сильный, что даже ничего не значащий тычок в плечо может смутить до пылающих ушей и заходящегося сердца. Вот и сейчас. Продолжительная близость Эдди поворачивает его мысли в противоположное от плана вылазки русло. Все больше думается о мягких волосах и теплом дыхании в шею, и о пальцах, что все-таки пробрались под футболку и осторожно оглаживают голую кожу, посылая сладкие волны удовольствия прямо в наливающийся возбуждением член. И Эдди вот-вот заметит. Но остановить это наглое облапывание у него не поворачивается язык. Стив тяжело сглатывает, чувствуя, как пересохло горло. Сердце колотится быстро и гулко, совсем не от страха, а воздух стал еще более спертым и горячим, так что каждый вдох обжигает легкие, вызывая свербящее чувство в носу. Не круто. — Ты как, Мансон? — шепотом спрашивает он, облизывая пересохшие губы. Может разговор поможет отвлечься от мыслей о чужих пальцах, проходящихся по краешку выступающей резинки белья. — Я? — хрипло отвечает Эдди, поворачивая голову, так что его нос утыкается в щеку Стива. — Нормально. Теплое дыхание пускает мурашки по коже. Стив жмурится, чувствуя как дергается в штанах член. Черт. Черт. Черт. — А вот ты, Харрингтон... — его шепот становится заискивающим. Игривым. — Ты слишком напряжен… Он слегка подцепляет резинку белья и оттягивает ее. — Особенно здесь, — и чужая нога ощутимо надавливает на его возбужденный член, так что вместо саркастического “да правда, что ли?” у Стива яркая вспышка перед глазами и вдох застревает в легких, оставляя только сбитое оханье. Губы Эдди расплываются в улыбке – он чувствует ее отпечаток на своей шее. Су-ка ты, Мансон. — Я все понимаю, — продолжает Эдди, почти мурча. — Это все адреналин. Стресс. Хочется оттолкнуть его и прорычать “Ты издеваешься?! Какой к черту адреналин. Ты дразнишь меня!” Но отталкивать его некуда, и Стив только жмурится и чертыхается сквозь зубы. — Не хорошо, Харрингтон, — откровенно издевательски тянет Эдди, — нельзя так ходить по Изнанке, — с закрытыми глазами все становится еще хуже. Его голос кажется тяжелее и…соблазнительнее. Чертов змей искуситель. Эдди носом проходится по шее к самому уху и облизывается. Нет, ему не кажется. Он слышит это. И фантомное прикосновение влажного языка к мочке заставляет его член снова болезненно дернуться в штанах. Эдди. Мать его Мансон. Хихикает. — Сука, — все же вырывается у Стива, помимо воли громче, чем можно, о чем его тут же информируют. — Не нужно так волноваться, — Эдди делает некое движение бедром, посылая сладкое удовольствие молнией в мозг. — Твой друг Эдди Мансон здесь и готов протянуть руку помощи. — Ты… — очень хочется его ударить. Но руками не пошевелить. — Не переживай, никто не узнает, — перебивает его Эдди, вдруг прижимаясь сильнее, так что Стив чувствует всего Эдди Мансона разом. Его грудную клетку и колотящееся сердце, его острые тазовые косточки, его сильные ноги вокруг его ноги. Черт. Черт. Черт. Черт. У него нет слов, чтобы объяснить насколько все не вовремя и не к месту. Возможно, случись это на работе или дома у Эдди, все было бы куда проще и привело к чему-то большему, чем возможность неловко тереться друг о друга в погоне за быстрой разрядкой. Но все происходит здесь и сейчас. И стыд вместе с возбуждением сжигает его сознание к чертям. — Или мы можем подождать, пока все упадет само собой, — горячий шепот в ухо, и зубы игриво прикусывают чувствительную мочку, пуская целый разряд крошечных молний вниз к набухшей головке. Стив давится воздухом, чувствуя выступившую капельку смазки на ней. — Но тогда… какой в этом интерес, а, Харрингтон? Стив удивленно распахивает глаза. Он… Что он сейчас сказал? Наглый Мансон не только совсем не против всего происходящего, но и хочет этого? Пока он пытается осознать всю значительность происходящего в перспективе их дальнейших отношений, Эдди умудряется протиснуть руку между ними и надавить ладонью на член Стива, так что высокий короткий стон, похожий скорее на всхлип вырывает из его груди быстрее, чем он успевает среагировать. — Не шуми, — тут же урчит в ухо Эдди, проводя ладонью вверх по всей длине вставшего члена. Стив закусывает губу, чувствуя как выступающая смазка пачкает белье, и сильнее прижимается спиной к стене, в слабой попытке отстраниться. — Ч-ч-ерт, — шипит он сквозь стиснутые зубы, сдаваясь чужим прикосновениям. В груди одна за другой разбиваются на салюты шаровые молнии. — Ты всегда такой несдержанный, Харрингтон? — издевается Эдди, обжигая горячим дыханием ухо. Остроумного ответа в его рассыпающемся мозгу не находится, так что он только шумно дышит, невольно подаваясь бедрами навстречу ладони. Если задуматься, ситуация достаточно идиотская. Между ними слишком мало места для маневров. И все, что остается — тереться друг о друга, как сопливые подростки. Но почему-то сейчас это нисколько не смущает. Наоборот. Сейчас это пиздецки горячо. И он сдается, отдаваясь в чужую ладонь, подставляя шею под короткие, осторожные поцелуи, которые обжигают так сильно, что все тело начинает гореть. Воздух накаляется, так что дышать становится невозможно, и Стив окончательно теряется, не в состоянии контролировать срывающиеся с губ тихие стоны. Эдди что-то шепчет, кажется, это важно, кажется, это про него, и надо бы прислушаться, но в ушах барабанит кровь, оглушая. Все что ему хочется сейчас: обнять Эдди, прижать его сильнее к себе, зарыться ладонью в мягкие волосы, но руки зажаты, так что остается только двигать бедрами, дурея от разливающегося по телу удовольствия. Грохот тяжелых шагов регистрируется где-то на периферии сознания. Эдди замирает разом. Словно бы его выключили. И рука на члене Стива сжимается. Достаточно, чтобы выбить у него землю из под ног, и заставить впиться зубами в губу, проглатывая стон. Шаги прекращаются. Кажется, кто-то остановился рядом с дверью их убежища. — Блять, — злобно рыкает на ухо Эдди, и сейчас, в грохоте их колотящихся сердец, тяжелом дыхании и барабанящей в ушах крови, до него, наконец, доходит, то важное, что он все пытался поймать, но не мог — чужой стояк упирается ему в бедро. И вопреки всей несуразности ситуации, Стив улыбается. Потому что быть смущенным и возбужденным одному, это совсем не то, что быть смущенным и возбужденным вдвоем. — Что такое, Мансон, адреналин? — язвит он, чуть ведя бедром, показывая, что чужое возбуждение не осталось незамеченным. Эдди с шумом втягивает носом воздух. — Кто ж знал, что ты такой отзывчивый, Харрингтон, — шипит в ответ Эдди. — Трудно остаться в стороне от веселья. Стив едва слышно хмыкает. — Что поделать, — он наигранно пожимает плечами. — Я харизматичный и начинаю нравиться людям быстрее, чем они это осознают. Это шутка, но судя по тому как Эдди вдруг весь напрягается, утыкаясь лбом ему в плечо, для него это совсем не шутка. Так он… То есть Стив ему… — Оу, — только и выдыхает он. Отголоски сбивчивого шепота, который он никак не мог разобрать, оседают общей смысловой концепцией на языке. Так он. Нравится Эдди? Стива начинает колотить дрожь нетерпения. Да, он понимает, что там за дверью, стоит жуткий монстр. Но здесь он в руках Эдди Мансона, и так хорошо ему, если честно, не было ни в каких других руках. Поэтому срочно, нужно срочно… Шаги возобновляются. — Эдди? — осторожно зовет он. Парень приподнимает голову, утыкаясь носом ему в щеку, и Стив чуть поворачивается, чтобы поймать его губы своими. Сознание, точнее его жалкие остатки, рассыпается, тонет в захлестывающем густом возбуждении. У Эдди мягкие теплые губы и юркий язык, который дразнит, едва касается нижней губы Стива и тут же исчезает, втягивая в какую-то игру-погоню. Поцелуй выходит сбитым, неловким, потому что им по-началу никак не удается подстроиться под ритм другого, слюнявым, а от того шумным, но таким жарким, что кислород в воздухе вокруг них сгорает, оставляя задыхаться. И это так неправильно и проебано — целоваться, когда за дверью возможная гибель — но осознание этого возбуждает до черных пятен перед глазами. Он не знает, с чего его уносит сильнее. С того, что они в этом чужом, опасном мире, прячутся от монстров. Или с того, что он впервые целуется с парнем и даже не может по-настоящему испугаться или удивиться этому. Или с того, что Эдди Фрик Мансон с готовностью отвечает на поцелуй через секунду после того, как их возможная смерть прошла мимо. Наверное, со всего этого вместе взятого и Эдди Фрика Мансона в целом. Он потерянно толкается в чужую руку в погоне за разрядкой, которая уже вот-вот… Раз. Второй. Третий. Эдди, кажется, что-то мычит ему в губы, но он не слышит — кровь приливает к ушам — и он тонет, ослепленный яркой белой вспышкой в сознании. Он заканчивается как живое существо, растворяясь в приливе абсолютного блаженства. Все тело становится тяжелым и слабым. Если бы он не был зажат между стеной и Эдди, наверное, мешком съехал бы на пол. Голова приятно пустеет. Ни. Единой. Мысли. — Твою мать, — доносится до него шепот Эдди. Стив чувствует короткие скользящие движения у бедра, слабо понимая, что Мансон тоже пытается дойти до разрядки. И надо бы как-то помочь, пожалуй, но в ушах ревет настоящий водопад, а конечности не слушаются, да даже если бы и слушались — тут слишком мало места. Он находит в себе силы только согнуть ногу, упираясь коленом в какие-то коробки, чтобы дать ему больше амплитуды и целовать его. В лоб и в щеку, ловить на короткое мгновение его губы, глотать воздух жадно вместе со сбитыми стонами. На волнах какой-то общей эйфории он чувствует чужой кайф, и как это классно, когда кому-то рядом с тобой так приятно. Хочется обнять Эдди, опустить руки на бедра и двигать ими быстро, резко, выбивая из Эдди громкие, короткие стоны, скорее похожие на всхлипы. Он должен как-то так стонать. Ведь, да? — Заткнись, Харрингтон, — Эдди уже откровенно трясет. Он скользит по его ноге, а его член такой горячий, чувствуется даже через одежду. До Стива слабо доходит, что из-за невозможности действовать, он все это детально описывал. И Эдди, похоже, это неслабо заводит. Он бы продолжил, потому что, на самом деле, ему хочется намного большего, чем неловкая дрочка через одежду, но Эдди ловит его губы своими, целуя жадно и отчаянно, вжимается в него бедрами, всхлипывает и затихает. Какое-то время они молчат, пока Эдди, уткнувшись лбом в его плечо, выравнивает дыхание, а Стив пытается смириться с тем, что у него мокрые штаны в двух, кажется, местах. Он ищет слова, но все, что всплывает в сознании кажется дурацким. И так странно находить собственные, годами работающие фразы дурацкими, что у в нем что-то окончательно ломается. — Идем? — предлагает он, наконец. — Ага, — тихо отзывается Эдди. Они не двигаются. — Эдди, — зовет он еще через какое-то время. — М? — он кажется сбитым с толку. Стив до этого никогда не звал его по имени. — Ты… эм… — ему хочется сказать, что все это не должно законится вот так, что он совсем не против повторить, что он наконец понял, почему рядом с Эдди ему все время так волнительно. — Я… — Все в порядке, Харрингтон, — перебивает его Эдди, поднимая голову, так что их носы сталкиваются. — Я же сказал, никто ничего не узнает. Он чувствует, как испуганно ухает сердце в чужой груди. Щелкает задвижка. Эдди свободной рукой, той, что не зажата между ними, открыл дверь. — Нет, я не это пытаюсь сказать. — выдавливает он. — В смысле… Если ты не хочешь, то… Но я бы хотел… Если ты не против… То есть… черт. — собственное словоблудие бесит, и он ударяется затылком о стенку, стараясь хоть как-то собрать мысли в кучу. — Это был не просто… адреналин. — Боже, — усмехается Эдди своим обычным голосом. — Если ты так подкатывал к девушкам, я удивлен, что тебе перепадало. — Эй, это разные вещи! — тут же обижается Стив, но договорить ему не дают. Чужие губы накрывают его, и он чувствует широкую улыбку Эдди.