Три четырнадцать

lord give me one more chance one way or another, i want to do something about it. taeko onuki — 4:00 am

Когда минутная стрелка уже приближалась к пятнадцати, психотерапевта всё ещё не было на месте. Хёнджин молчал, но тряс ногой так, что Феликс, выучивший этот жест помимо прочих, знал — тот уже начинал нервничать. Наверное, где-то на уровне сердца Феликс хотел сделать так же. Однако в последнее время он принципиально, как подросток, противился всему, что они с Хёнджином делали вместе. Они сидели совсем рядом. Не расселись на разные концы скамьи, не выдержали пассивно-агрессивное расстояние в одно пустое сиденье. Ничего. Они сидели плечом к плечу, молча думая об одном и том же. Как напарники. Как будто вместе борются против общего зла. На этой мысли Феликс встал и ушёл к кофейному автомату. Коричневый стаканчик, пластиковая плоская палка вместо ложки, толстый слой сахара на дне и название «капучино», не имеющее ничего общего с настоящим кофе. Феликс скучал по их кофеварке. Хёнджин увёз с собой на третий день не только его сердце, доверие и их общую толстовку из «Зары», но и кофеварку. Их любимое дитя, которое готовило лучший капучино. Которое кряхтело, как дед, и иногда приходилось ударять по нему рукой, чтобы машинка наконец заработала. Розовая. С наклейкой «Наруто» сбоку. Кофе — с пышной пенкой и одной ложкой сахара. Феликс отвернулся к стене, делая вид, что разглядывает постер о самоподдержке во время панической атаки. Если Хёнджин увидит ещё хотя бы одну его слезинку, то Феликс провалится сквозь землю от стыда и злости. По его расчётам, через месяц должно быть полегче. Месяц — это недолго. С момента измены прошло уже три. — Пятнадцать минут — лимит. Так сильно даже я не опаздываю, — вздохнул Хван, подходя ближе. Феликсу показалось, что тот по привычке хотел приобнять его за плечо — жест, проведший их и через выпускные экзамены, и через зачисление в университет, и через каждый зачёт. Хёнджин мог окружить теплом и спокойствием, — только Феликс знал, как тот мог оставаться спокойным в стрессе, — и прижать к себе. И сказать что-то. Да, он всегда находил, что сказать. — Угу. Всхлипнул как можно тише, но в пустом коридоре все звуки умножались на десять. Хёнджин за спиной замер и неловко притих. — Ты плачешь?.. — Почти шёпотом спросил парень. Феликс стал помешивать быстрее, кофе уже почти выплёскивался из стаканчика, обжигая пальцы. — Угу, — Феликс втянул воздух и дрогнувшим голосом добавил, — Я не могу не плакать. Знаешь, у меня такое ощущение, будто я теперь буду плакать всю жиз… — Прошу прощения за опоздание, господа, — с улицы влетел мужчина в очках, прижимая к груди рюкзак, — проходите в кабинет, присаживайтесь. И дайте мне буквально одну минуту. — Мы Вам дали уже пятнадцать, — холодно ответил Хёнджин, всё-таки последовав за ним. Феликс в последний раз всхлипнул. Хёнджин бросил на него ещё один сочувствующий взгляд. Но что там было, помимо сочувствия и неловкости, Феликс так и не разглядел. Ли Феликс так и не встретил человека, красивее Хёнджина. Он каждый год думал, что вот-вот эта розовая дымка первой влюблённости рассеется. Боязливо ждал. Казалось, что он взглянет в один день на певца или актёра, или, в конце концов, на какого-нибудь бариста из «Старбакса», и протрезвеет. Не дай бог, влюбится даже. Но он не трезвел. Ему не становилось легче — он так и падал, падал, падал в это чувство. Чувство, что выиграл в божественную лотерею, когда встретил своего парня — такого манерного, трогательного и красивого. С длинными, густыми волосами цвета патоки. С глубокими и немного стеснительными глазами. Самого высокого в их окружении. Умеющего танцевать и петь. Умеющего утешать, умеющего всё на свете. Он романтизировал его так, как дети романтизируют родителей, а их квартира напоминала доску в «Пинтересте» — такой не встретишь больше у других. Отовсюду выскакивали напоминания, что они друг у друга — и друзья, и напарники, и любовники. Они вдвоём, даже когда рядом кто-то другой. На совместном фото с друзьями, приклеенном к зеркалу в коридоре — вместе. Обнимаются, смеясь в ответ на глупую шутку фотографа. Это был последний год школы. Они уже обнимались на публике. Феликс шутил про свою чрезмерную тактильность, они курили украденный у отца Хёнджина айкос в школьном туалете и целовались так, что опухали губы. У Хёнджина — незаметно, а вот у Феликса так, будто его покусали пчёлы. Целовались тайком на переменах, на прогулках, и когда готовились к экзамену вдвоём. Начинали за столом, с карандашами в руках и внимательностью, а заканчивали у него на кровати с томными вздохами и практически болезненным стояком — никто так не хочет секса, как подростки. Тем более, когда надо готовиться к экзаменам, а рядом сидит самый красивый мальчик школы. Официально. По мнению всех девочек, почти всех парней и парочки учителей. Официально самый красивый. И в тайне — только его. От счастья кружилась голова. От поцелуев с запахом мятной жвачки, дыма и виноградной газировки. От того, что Хёнджин рассказывал, что бельё, на котором они лишились девственности, ему подарила мама в четвёртом классе. И они до слёз смеялись — чёрт, первый секс — и сразу тройничок с Молнией Маккуином! По ночам Феликс не мог спать. Мама тревожилась, что сын от волнения перед экзаменами страдал от бессонницы, предлагала купить консилер, чтобы замазать синяки под глазами — «они же почти чёрные, подумают, что мы тебя бьём!» Феликс же каждую ночь чуть ли не кричал в подушку от эмоций. Всё вокруг пахло их поцелуями. Низ живота горел. Они занимались сексом чуть ли не каждый день, и Феликса так переполняли эмоции, что он иногда плакал. Мама тревожилась ещё больше. — Нельзя же так переживать о химии, — сказала как-то раз за завтраком. У сына опухло лицо от слёз. Феликс сначала даже не понял, что «химия» — это название экзамена, а не синоним для слова «любовь». — Я не переживаю. Наоборот — я счастлив, как никогда! — Ха. Ну да, в юморе тебе не занимать, цыплёнок, — усмехнулась мама, поставив перед ним тарелку с яичницей. И он до сих пор вспоминал их встречу. Будто важно было не забыть — как никак, ещё рассказывать детям и внукам. Это была его тайная мечта. Вот бы запомнить каждую мелочь, а потом реально рассказывать в старости, мысленно возвращаясь в свои шестнадцать. И никогда не стареть душой благодаря истории их первой встречи. Она бы омолаживала его и делала счастливым — оставалось лишь не забыть. Всё будет хорошо, думает семнадцатилетний Феликс. Главное — помнить ту тренировку по волейболу. Хван Хёнджин был таким красивым, что даже те, кому на внешность было по барабану, интуитивно считывали, что его невозможно было отругать. Феликс иногда замечал, ещё когда лично не был знаком с мальчиком из параллельного класса, что от взгляда Хёнджина рассыпалась строгость. Тренер по волейболу был далёк от понимания мужской красоты настолько, насколько далёк Феликс от понимания женской. Такого очевидного натурала, как этот злой сверчок, — в прошлом участник национальной сборной, — ещё поискать надо было. Когда обычный мальчик не рассчитывал силу удара, от чего мяч прилетал кому-то в лицо, он взрывался. А вот когда Хёнджин переусердствовал и ударил мячом прямо по носу Феликса, — тот чуть не отлетел к стене, — неожиданно притих. Возможно, потому что его охватил шок. Люди вокруг почему-то подумали, что Ли Феликс умер от идиотского волейбольного мяча. — Ты! Т-ты… — Извините, Пак Джинён, я не хотел! Феликс медленно открыл глаза. Из носа текла кровь — красное на оранжевой майке. Ну и сочетание. Он кое-как приложил руку к носу, попытавшись отмахнуться, мол, не переживайте, но в итоге все столпились и восклицали: — Его к врачу надо! — А если это сотрясение?! — Чёрт, у нас игра через неделю, ну почему именно сейчас! — А он дышит вообще?.. — Конечно дышу, придурки. Кто умирал от удара мячом? — Прокашлял Феликс. Попытался встать, но ноги качало, будто он был на корабле во время шторма. — Слава богу! — Хлопнул в ладоши Бан Чан, подхватив его под локти. — Тебе реально в медпункт надо, — Хёнджин подошёл и положил руку на плечо, — Это моя вина, так что давай я тебя и отведу туда, окей? Феликс растерянно захлопал глазами. Ему не послышалось? Нос стал болеть меньше. Хван Хёнджин, чья фарфоровая кожа взмокла от активной игры и волнения и чья бархатная резинка сползла по волосам чуть ли не до кончиков, стоял на расстоянии меньше вытянутой руки. И предлагал помочь. А Феликс не был оригинальным. Годы травли приучили его чувствовать, куда смотрят все, что любят все и что считается модным, и поэтому он был тайно влюблён в первого красавчика школы. Как и все. Стеснение не давало ему познакомиться даже на совместных тренировках по волейболу, но для себя он точно решил, что ему нравился Хёнджин. Хотя в их школе этим было никого не удивить, но Феликс, до последнего оставлявший себе шанс на гетеросексуальность, был до ужаса удивлён. Но это не помешало ему тогда кивнуть. И они вдвоём, будто звёздная пара, рассекли толпу взволнованных школьников и почти горделиво вышли из спортзала. В коридоре оказалось намного холоднее, чем в зале, и Феликсу стало только хуже от перепада температур. — Прости, что так вышло, — шепнул Хёнджин, неуверенно хлопнув парня по плечу. Когда они шли по пустому коридору вдвоём, Хёнджин выглядел совсем иначе, нежели обычно. Он оказался неожиданно-застенчивым и робким. Его плечи ссутулились, и во взгляде застыла растерянность. Феликсу даже показалось, что ему это снится. Обычно Хёнджин казался таким самоуверенным и всемогущим, что остальным оставалось завидовать. — Меня, кстати, Хван Хёнджин зовут. А тебя? — Ты реально думаешь, что я не знаю твоё имя? — Феликс рассмеялся. Нос болел от любой мимики, но он не мог удержаться. — Хёнджин, тебя же знают все. Он нахмурился, будто эти слова были оскорбительны. — А меня зовут Ли Феликс. — Приятно познакомиться. После этого они ещё какое-то время шли в тишине. Феликс уже расстроился — такой шанс прикоснуться к прекрасному, возможно, даже подружиться, а он молчал! Из достижений был только неуместный комментарий о популярности, который Хёнджина почему-то задел. И Феликс, у которого влюблённое подростковое сердце уже болело больше разбитого носа, ясно понял: когда они дойдут до медпункта, Хёнджин сразу забудет парня. Шанс упущен. Спасибо, врождённая стеснительность семейства Ли. — А ты, на самом деле, круто играешь, — вдруг сказал Хёнджин и скромно улыбнулся. Боже, улыбнулся! Феликс сразу же улыбнулся в ответ — ещё шире, ещё радостнее. Щёки покраснели за компанию с носом. Тот — разбитый, алый от крови. А они — от комплимента. Если бы воспоминания можно было продавать, то за такое все девчонки их параллели бы устроили аукцион. И подрались бы на нём, узнав, что в подарок к комплименту шла очаровательнейшая улыбка. У Феликса подрагивали руки. Хорошо, что можно было списать на боль от удара. — Так ты меня ликвидировать решил? — Он опять засмеялся. На душе было легко и страшно, и он не понимал, как такие разные чувства уживались в нём одном. Слово за словом, как ниточки на кружеве, складывалось их общение. Феликс старался не выдавать волнение, а Хёнджин скромно делал вид, что этого не замечает. Так же, как не замечал Феликса на общем факультативе по математике. — Ты тоже туда ходишь?! — Почти с радостью воскликнул он. До медпункта оставалось десять шагов. Феликс знал, что за это расстояние они не успеют ничего обсудить, но упоминание факультатива могло бы стать уловкой для следующей встречи. Феликс любил мечтать. Однако сейчас ему казалось, что Хёнджин действительно из вежливости удивился — если так, конечно, можно вообще. Но он наверняка умел. Не одна девочка напоминала о своём существовании таким образом — общие факультативы, занятия, кружки. Должна же у него быть уже заученная реакция, а-ля «Это очень круто, честно, но давай ты так и будешь стесняться подходить ко мне, окей?». Факультатив уже завтра. Феликс всё продолжал думать, узнает ли его звёздный мальчик через день. А если узнает — то не потому ли, что прошли всего сутки? А если бы прошла неделя, то как бы Хван себя повёл?.. Когда Хёнджин, пожелав ему не хворать, удалился обратно в зал, Феликс не спешил зайти к медсестре и пытался по спине и походке нового друга понять, что же тот чувствовал. Выкрутил эмпатию и экстрасенсорные способности на максимум, вгляделся во все едва заметные мелочи жестов, но ничего не понял. Он просто был счастлив. Вечером сделал домашку по математике так вдохновенно, словно вместо примеров писал стихи. По наэлектризованному воздуху между тремя мужчинами Феликс понимал, что Хёнджину ничего не нравится. На их терапевта, Со Чанбина, он смотрел тяжело и вдумчиво, будто проверяя на прочность. Феликсу уже хотелось уйти. Это было неловко. Им всем было неловко, даже психотерапевту. Наверное, бедолаге, попавшему в пробку, всё происходящее казалось бесконечным маршем позора. Ещё пару дней назад Хёнджин был даже воодушевлён идеей сделать всё правильно и современно — у психотерапевта, без обид и претензий. Один раз, по восторженной неосторожности, он даже выпалил, что, может, так отношения удастся спасти. Феликс с тех пор не мог есть. Эти слова пружинисто бегали по голове, вытесняя все прочие мысли, мол, — хватит страдать! Мы скоро вернём наше счастье! Всё будет хорошо, это сон, это просто слишком глубокий ночной кошмар! Он ведь сам признался, что хочет вернуться, так чего же ты плачешь, глупыш? Но Феликс знал, что Хёнджин это брякнул по своей природной вежливости. Красота, что граничила с магией, приводила человека к неминуемому распутью: либо ты становишься бесом и пользуешься своей привилегией напропалую, либо тренируешься в вежливых отказах изо дня в день. Иногда, для особо дотошных, даже вбрасываешь иллюзорную надежду на будущую встречу или нечто большее. — Как Вы считаете, что Вас привело сюда? Феликс и Хёнджин переглянулись. Так происходило всегда. Они переглядывались за семейным столом, когда родители с заботливой улыбкой спрашивали: «Ну, Джинни, расскажи — у нашего цыплёнка девушка-то появилась?». Они переглядывались, когда знали, что спрашивают их по отдельности, но прежде, чем ответить, нужно было узнать, что скажет партнёр. И в этот момент у Феликса знакомо кольнуло сердце — такой простой жест, эти их переглядки. Но он будто подсветил ту пресловутую красную нить. И она всё ещё между ними. Не порвана. Он улыбнулся. Хёнджин, кажется, улыбнулся за компанию — такой же виноватой, грустной улыбкой. Но от мысли о дальнейших словах парень вновь вернулся к серьёзной, даже немного холодной отстранённости. Феликс приготовился к фразе Хёнджина, как готовятся люди перед прыжком со скалы. — Я изменил Феликсу. И, знаете, это было так… Странно. Я всю жизнь был уверен в себе, я думал, что себя знал, а оказалось, что нет. — А Вы, Феликс, как думаете — почему Вы здесь? Он поджал губы и ответил не сразу. Подготовка не помогла — он упал и разбился. Сделав вид, что он поправляет берет, Феликс вытер безразмерным рукавом намокшие глаза и пожал плечами. — Ну, Хёнджин Вам не соврал. Он изменил мне. — И что Вы чувствуете по этому поводу? Как Вы видите развитие этой ситуации? — Я… Я… Воздух застрял в груди, и Феликс тяжело вдохнул ртом. Хёнджин обеспокоенно посмотрел, одним взглядом спросил — всё в порядке? Феликс кивнул. Из ниоткуда перед ним появился стакан с водой — психотерапевт налил его так быстро, что никто даже не понял, когда это произошло. Паническая атака у Феликса была всего два раза в жизни, и всё при Хёнджине. Всё, что было у Феликса — при Хёнджине. Как же мерзко было чувствовать себя на ступень ниже, унизительно-влюблённо, до сих пор верящим в отношения. Не самостоятельным и свободным, не одним из тех небожителей, который были полноценны и с партнёром, и в одиночестве. Сейчас казалось, что Хёнджин оказался как раз-таки одним из них. Он выглядел живым и лишь слегка припыленным тоской. А Феликс разваливался, кровоточил слезами, всё никак не выныривал из воспоминаний. Организм даже не хотел произносить удушливую, позорную фразу, но в итоге выдавил: — Мне больно. Я хочу сохранить отношения. Хёнджин не удивился. Посмотрел с сочувствием — как тогда, в коридоре у кофейного автомата. Его рука дрогнула. Хотел протянуть, чтобы тот вцепился и успокоился. Но не стал — и так больно, не надо издеваться и подпитывать мечты. — А Вы, Хёнджин? — Если честно, я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я пока не готов. Мне трудно думать о том, что я хочу. Пока я этого не понимаю. Феликс следил за их разговором как человек, которому проспойлерили главную интригу фильма. Хёнджин всё увиливал от ответа, а Феликс только и ждал, когда же последует второй контрольный удар. Джинни умел удивлять. Все ждали от главного математика школы соответствующей профессии, а он стал художником. Все ждали, что любимец девушек свяжет жизнь с красавицей под стать, а он выбрал тихого мальчика, любителя литературы. А потом, после каминг-аута, все ждали, что если Хёнджин и изменит, то с парнем. Но Хёнджин талант удивлять людей не растерял. Психотерапевт не понимал, как по извилистым недосказанностям мужчины прийти к какому-либо выводу. Феликс притянул к себе бумажные платочки, как притягивают в кино коробку с попкорном на особенно интересных моментах. «Удиви же нас, Джинни. Расскажи, как изменил мне с девушкой.» Им понадобилось пять факультативов, семь сточенных карандашей и бесчисленное количество съеденных кокосовых батончиков, чтобы узнать друг про друга всё и свободно касаться рук, талии и волос. Шаг за шагом, пример за примером. Феликс был счастлив, что не понимал математику так идеально, как новый друг, — надо же, не забыл ни через день, ни через неделю, и даже писал в мессенджерах первый! — и можно было приходить к нему домой, чтобы ещё заниматься. Математика — не только царица всех наук, но ещё и сваха неплохая. Когда под столом их ноги свободно касались друг друга коленками, а иногда и бёдрами, Феликс уже не мог думать ни о тангенсах, ни о логарифмах. Подростковые чувства сначала болезненно ударяли по сердцу, а потом спускались ниже, в район таза. Было неловко, и оставалось лишь молиться, что Хёнджин ничего не замечает, кроме уравнений. Он вкусно пах. И когда наклонялся над тетрадью, жёсткие тёмные волосы щекотали Феликсу щёку. Ему казалось, что это всё происходит не с ним. Их дружба произошла так быстро, как ещё пару месяцев назад в нос прилетел волейбольный мяч. Судьба умела шутить. Всё проявлялось в мелочах, а Феликсу оставалось думать — Хёнджин их замечает? Он чувствует, как их пальцы касаются друг друга на страницах тетрадей? Он тоже волнуется, когда они легко ударяются коленками под столом, а потом сидят вплотную друг к другу до конца встречи? И часто обнимает его просто потому что с любыми, кого подпускает достаточно близко, начинает хотеть обниматься? Просто потому что это милый жест? Потому что в этом нет ничего такого, да? Феликс думал бы так вплоть до экзаменов. Он и ожидал, что унесёт подростковые сомнения с собой чуть ли не в могилу, и в старости будет это со внуками обсуждать — не их общими, а просто… Просто своими внуками. Которые, видимо, появятся в процессе почкования, не иначе. А потом они поцеловались. Так неожиданно. Так предсказуемо. И лучше, чем представлял Феликс, просто потому что Феликс стеснялся такое представлять. Ничего не стеснялся, но первый поцелуй — постыдное табу. Белое пятно, да, именно первый поцелуй, а не сексуальные мечты. Губы Хван Хёнджина не давали никому покоя. Потом он признался, что не просто забрал первый поцелуй Ли Феликса, а обменял на свой. Эти пухлые губы, о которых девчонки чуть ли не оды слагали, оказались нецелованными. Феликс почувствовал себя особенным четырнадцатого марта. Праздник числа Пи. Торжество математики и их чувств. Это воспоминание уместилось рядом с легендарной тренировкой по волейболу. Перерыв от домашки, игра на древнейшей «Денди», которые Хёнджин коллекционировал. Феликс был в восторге от домашних мотти — Хёнджин говорил, что его родители раньше были цирковыми артистами, даже фотографии показывал, очень взволнованно и горделиво. Мама мальчика оставила карьеру эквилибристки и стала готовить самые вкусные на свете мотти со сливочным сыром и клубникой. Каждый раз, приходя к Хёнджину на выходных, он объедался ими до боли в животе, но ни о чём не жалел. Это было великое блюдо, ничего вкуснее просто не существовало. За окном начинались сумерки, и они кутались в одно одеяло, поедая мотти. Просто так, в тишине — и Молния Маккуин на пододеяльнике ещё не был опорочен. Он вообще не представлял, что его ждало через неделю. В полутьме и тишине, прерываемой треском лампочки на столе, лица оказались так близко, что время ощутимо загустело и окутало обоих. Сердце стучало в ушах. Феликс слышал, что у Хёнджина в груди тоже разгорелся пожар. Он был так близко, что Феликс почувствовал, как у него изо рта тоже пахнет клубникой. И заметил, что Хёнджин смотрит то в глаза парню, то на его губы, и что-то явно хочет сделать, но стесняется. Рука уже была на колене, и Феликс интуитивно придвинулся ещё ближе, чтобы выбора не оставалось ни у кого. Как в замедленной съёмке, губы Хёнджина накрыли губы Феликса, и неловко было только в первые секунды — внутри поднялась такая волна энергии и счастья, что Феликс сразу же не сдержался, обхватил шею друга и повалил его на кровать, целуя все активнее и радостнее. У обоих на губах были крошки сахарной пудры. Они целовались так, будто в награду им могли дать дополнительный десерт, а в перерывах, когда воздуха не хватало, хохотали от прилива чувств. — Я, кажется, люблю тебя, Ли Феликс. И… Только никому не говори, но это мой первый поцелуй. Неплохо же получилось, да? Феликс засмеялся в голос и уткнулся носом в шею парня. Любит? Он его любит, правда?! — Нужно повторить, чтобы вынести окончательный вердикт. Хёнджин прижал его крепче. Обхватил, как паук, руками и ногами, и повалил на бок. Они обнимались весь оставшийся вечер, а когда Феликс чуть ли не вприпрыжку возвращался домой, он думал о том, что за один лишь вечер они нацеловались на год вперёд. И хотелось ещё. Когда Феликс и Хёнджин выходили из здания после сессии с психотерапевтом, Хёнджин спустился первым. Подал руку, чтобы некогда любимый не поскользнулся на обледенелых ступеньках. Что-то внутри Феликса отозвалось на этот жест с надеждой, но душа его уже была иссушена нескончаемыми слезами и разными вариантами слова «измена». Он спустился с его помощью. Его маленькая ладонь, будто лапка цыплёнка, в его тёплой и привычной. Когда-то они выяснили, что у Хёнджина линия жизни пересекается с детским шрамом, и с тех пор Феликс об этом всегда думал, когда они держались за руки. — Ну как тебе? — Феликс натянул берет по самые брови. С неба падал липкий снег. Они шли рядом, не касаясь друг друга даже рукавами курток. — Пока непонятно. Посмотрим. Феликс знал, о чём тот сейчас думал — та фраза, когда Ли признался, что хотел бы всё сохранить. Это всё-таки было унижение или верность? Что Хёнджин чувствовал? Где были его мысли, и думал ли он о том, что хочет вновь прикоснуться коленками — как тогда, девять лет назад, в его комнате? Чтобы прикосновения не были чужими и неловкими. Чтобы всё вернулось на свои места. Они дошли до перекрёстка, когда Хёнджин остановился и неловко махнул рукой: — Мне в другую сторону. — Ты живёшь с ней? В этот момент Со Чанбин должен был прибежать, не надевая верхней одежды, и надавать Феликсу пощёчин. Глупый вопрос, вопрос гордыни и ужаса — их уродливое дитя, которое закапывало Феликса ещё глубже. — Что? Хёнджин любил переспрашивать, даже если услышал вопрос. Выкраивал себе дополнительные секунды на размышление. — Ты же услышал. Ты живёшь один или с ней? Хёнджин закусил губу и посмотрел на небо. Задумчиво и красиво. Феликсу было больно, но он не мог торопить его с ответом. Хёнджин выглядел грустным, будто даже грустнее, чем Феликс. Наверное, если бы тому легче давались слёзы, он бы заплакал. — Феликс, зачем тебе это? Чтобы ещё дольше думать обо всём перед сном? — Ты не ответил на вопрос. — Я живу один, — отвернулся, — мой автобус уже подъезжает. Прости, мне правда пора. Когда Хёнджин торопливо уходил в серость, затянутую снегопадом, Феликс впервые увидел, как нескладно и жалко тот может выглядеть. Стыдливо убегающим от их общей беды, которую они перебрасывали, как горячую картошку. Сейчас Феликс проиграл. Ему тоже хотелось бы жить одному, но не так, как сейчас, а где-то в незнакомой квартире. Без их кровати, без их шкафчиков и кружек. Без их теней. Где-то, где стены не слышали из года в год смех, разговоры и стоны. Где-то, где его самого бы не существовало. Рядом с Хёнджином время чувствовалось по-другому. Феликсу казалось, что это всё — шутка или сон. Но, оказалось, что Хёнджин волновался даже больше. Когда они встречались в школе, соблюдая общественные нормы, — ни поцелуев, ни объятий, ни долгих взглядов, — Хёнджин все равно боязливо оглядывался на остальных. А когда они оставались вместе, то с волнением спрашивал: — Ты же точно никому не расскажешь? Не подумай, что я такой параноик или тебе не доверяю, но просто… — Я понимаю. Я никому не расскажу. Феликс, если честно, сам боялся, что какой-нибудь доморощенный детектив из их школы разузнает, как долго они могут целоваться, и что уже через пару дней Феликс впервые залез руками под футболку парня. Его спина была гладкая, с мелким пушком под шеей и родинками вдоль позвоночника. У Феликса кружилась голова от возбуждения и влюблённости. Первый секс случился через неделю. На самом деле, это был не тот агрессивный и очевидный секс, как показывали в порно, но для парней было однозначно — то, что произошло, было нечто большим, чем просто нежности. Они привычно обнимались на кровати в тишине. Хёнджин был счастливчиком — единственный ребёнок в семье. Когда его родители уходили, в квартире становилось так тихо, как в квартире Ли не было никогда. Это было непривычно, но расслабляло. Они перебирали волосы друг друга и разглядывали лица, руки, тела друг друга на таком близком расстоянии, на какое не допускали больше никого. Хёнджин заметил веснушки Феликса. Поцеловал каждую. Феликс пальцами провёл по позвоночнику, переходя на тонкие руки. Гладкие и бледные — ещё один предмет зависти. Хёнджин шёпотом признался, что ему всегда нравились парни и что ему неловко от внимания девушек. Жёсткие волосы снова щекотали щёку Феликса — прямо как пару недель назад при безобидных решениях уравнений. Всего пару недель назад это было причиной его волнения, а сейчас они лежали в обнимку, так плотно, что Феликс своими бёдрами чувствовал бёдра Хёнджина. От такой мысли спёрло дыхание. В тишине поцелуи звучали так громко, что Феликсу казалось, будто он слышит их со стороны. Сначала осторожные и короткие. Хёнджин иногда прерывался, чтобы потереться носом о щёку, и это была уже почти традиция. Феликс был так счастлив, что хотелось лежать так вечно. Поцелуй за поцелуем. Вместо быстрых и почти что детских — влажные и долгие. О таких он мечтал с самого пубертата. Хёнджин покусывал нижнюю губу Феликса, переходя на шею. Когда пухлые губы касались кожи под челюстью и у мочек, внутри всё сжималось от удовольствия. Феликс еле сдерживался от стонов. Он даже не знал, что эти места настолько чувствительны. И Хёнджин, наверняка, тоже. Феликсу безумно хотелось дать ему почувствовать то же самое. Кончики пальцев скользили по груди и рёбрам, опускаясь ниже, и когда Хёнджин коснулся низа живота, там, на границе штанов и футболки, Феликс повернул его на спину и сел сверху. — Ты не против? — Откуда-то появилось стеснение. У Хёнджина волосы прилипли к раскрасневшимся щекам и лбу. Он закивал и притянул его ближе. Внизу всё налилось теплом и приятным, щекочущим чувством. Он сильнее прижался бёдрами к бёдрам парня, и Хёнджин впервые застонал — коротко, еле слышно, но у Феликса ещё больше закружилась голова. Он трясущимися руками стянул футболку, помог Хёнджину сделать то же самое, и от прикосновения кожи к коже всё будто ускорилось. Не существовало сумерек и аномального мартовского снега. Не существовало математики, коллекции «Денди» и родителей за городом. Только они. Волнующее ощущение знакомой твёрдости в штанах любимого. Тёплое, интимное чувство. Хёнджин притянул его к себе и уткнулся в шею с мокрыми, липковатыми от сладостей поцелуями. Если честно, Феликс не знал, что делать. Всё происходило легко и интуитивно — рука легла между ног Хёнджина в домашних шортах. Прошлась по бедру, обходя самое важное. Хёнджин осторожно погладил руку Феликса, будто прося больше. — Только… Я не хочу, как в порно, ну… Ты же понимаешь, да? Феликс закивал. Он сам не знал, как люди приходят к анальному сексу, ему было тяжело романтизировать то, о чём в жизни говорили только в шутках. Ему просто хотелось быть с Хёнджином. Прижаться всем телом, погладить его мягкую персиковую кожу, найти ещё родинок, целоваться. Ему хотелось, чтобы всё было так. И так оно и случилось. Стеснение не давало даже прикоснуться к паху парня, но в какой-то момент, скользнув там рукой, он почувствовал, как приятно отозвалось тело любимого, и неловкость отступила. Под конец вечера Хёнджин был настолько разморённым и свободным, что уложил Феликса на спину, склонился над его штанами и обжёг дыханием. Через минуты штаны упали на пол, а белье опустилось на уровень икр. За щекой у Хёнджина было влажно и тепло. Феликс даже не переживал, что кончил быстро, вцепившись в волосы парня и запрокинув голову. Стон разрезал непривычную тишину, и через несколько минут Хёнджин тоже кончил и прильнул к животу парня. Феликс поклялся себе, что и этот момент не забудет. Никогда. Даже если их отношения после секса сойдут на нет, как было у знакомых. Он был счастливее, чем когда-либо, и когда они одновременно признались в любви, — бессчётный, но самый важный раз, — то Феликс заплакал. Это произошло само. Хёнджин обнял его так крепко, что ещё чуть-чуть — и захрустели бы кости. Феликсу было плевать на свои идиотские рёбра. Пусть хоть раскрошатся. Главное, что этот момент случился. Главное, что они есть друг у друга. Одной сессии хватило, чтобы Ли Феликс понял — если любимый звонит ночью, а до этого у вас из взаимодействий остались лишь неловкие переглядки, не надо брать трубку. У Феликса ни разу, за двадцать пять лет, не было бывших. Но он слышал по рассказам подруг, что их звонки ночью — путь в никуда. Первый шаг, после которого уже не остановишься. Феликсу было плевать. Он жил эту жизнь, чтобы совершать ошибки. А ещё — он до сих пор слишком сильно любил Хёнджина, чтобы спокойно сбрасывать его звонки. Возможно, пьяные. Тогда уж совсем по классике девичьих рассказов. — Этого не одобрит наш психотерапевт, — вместо приветствия сказал Феликс, нервно кусая заусенец. Эта фраза — броня. Он ожидал, что Хёнджин растеряется и сбросит звонок. — Прости меня, Феликс. Пожалуйста, прости меня. Цыплёнок, ты когда-нибудь сможешь меня простить? Я себя ненавижу. Я сейчас впервые заплакал, представляешь? Впервые за всё это время заплакал. Мне так тяжело без тебя. Феликс застыл на месте, держась изо всех сил, чтобы не выронить трубку. Руки ослабли. Хёнджин даже не был пьян. Сердце разрывалось. Он хотел закричать, что это взаимно, а разум уже даже не знал, что правильно — промолчать, послать его или же действительно согласиться. Его Джинни никогда не изменял. Он даже не смотрел по сторонам, когда они шли по улицам, и всегда отвечал: «Ты — мой типаж» на все каверзные вопросы. А тот вечер был простым недоразумением. Наверное, они бы действительно смогли это пережить. Только вот самооценка Феликса уже была убита. — Нам надо обсудить это с Чанбином, — тихо сказал он, всхлипнув, — и уж точно не так. Они оба замолчали. — Мне сейчас больнее, чем было. И мне было бы легче, если бы ты не звонил вот так… Вот так эмоционально. — Прости. Я могу приехать. У Феликса флэшбеками замелькали перед глазами кадры того вечера. Хёнджин не пах чужим парфюмом, у него не было помады на рубашке или засоса на шее. Всё было тоньше. Он изменился в мгновение, поменялся внутренне. — Н-нам надо обсудить это с Чанбином, Джинни, — чёрт, привычка прошлой жизни, — то есть… То есть Хёнджин. Прости. Мы натворим глупостей, если останемся наедине. Он ожидал, что Хёнджин на эмоциях начнёт кричать или умолять пообщаться прямо сейчас, без опаздывающего Чанбина и его душного кабинета. Что он бросит трубку и приедет, открыв дверь своим ключом до того, как Феликс сообразит закрыться изнутри. Что терапия, первый шаг которой тяжелее, чем шаг навстречу любимому, провалится прямо сейчас. Но Хёнджин лишь вздохнул. Тяжело, хрипло, с еле заметным всхлипом. — Наверное, ты прав. Прости, что загрузил тебя этим. Просто я не хочу, чтобы ты думал, будто мне все равно. Я не могу забыть тебя. Я вообще тебя никогда не забуду. Феликс зажмурился. Он на ощупь помнил детский шрам, пересекающий линию жизни. Это знание было лучше самотерапии и спокойствия, но сейчас от него стало больно. — Я тебя тоже. Сохрани эту мысль до следующей недели. Тебе надо вывезти что-то ещё из квартиры? Он был в ужасе от того, как спокойно держался. — Нет. — Тогда спокойной ночи, Джи… Хёнджин. — Нет ничего такого, чтобы ты продолжал называть меня Джинни. — Наверное. Спокойной ночи. Феликс положил трубку, прикрыв рот рукой, и опять зажмурился. Лицо уже болело от слёз и красноты. Ему хотелось в объятия любимого. Ему хотелось обнять его за шею, уткнуться лицом и просидеть так до конца. Ему хотелось почувствовать, как Хёнджин покачивается и включает на телефоне плейлист на «Youtube». Что-нибудь, связанное с дримкором — плейлисты, состоящие из одного грустного фортепиано. В одиночестве ничего не работало. Он мог воссоздать все воспоминания настолько детально, что на мгновение даже почувствовал бы их в реальности. «Этого не одобрит наш психотерапевт». Как мантра. Как напоминание. Почему-то сейчас, когда Хёнджин буквально признался в том, что тоже хочет всё вернуть, Феликс побоялся думать об их будущем. Он не хотел думать о том, что будет. Он хотел вернуть так, как было. В то время, когда измены ещё не было. Когда был только он, Джинни, и их общая уверенность в своей ориентации. Без незнакомки, от которой у Хёнджина всё в итоге перепуталось. На фотографиях с выпускного они стояли в обнимку, и Хёнджин сказал в последний учебный день, что нет смысла в том, чтобы что-то скрывать. Они уже больше года были вместе. Они были взрослыми, а девочки с разбитыми от невзаимности сердцами вот-вот должны были пойти новой дорогой. Феликс сам расцветал, видя, как счастлив Хёнджин, когда они знакомо обнимались в коридорах и незаметно держались за руки под столом. Всё стало проще. Только экзамены не давали покоя, но они и это выстояли. От Хёнджина все ожидали, что он станет математиком или физиком, а тот как-то раз признался, что хочет быть художником. В его альбоме были такие красивые рисунки, что Феликс даже сперва не поверил, что это всё рисовал его любимый — тот, что влюблён только в него и математические задачки. Феликс сказал, что раз хочет — пусть делает. Математика никуда не денется, а талант можно спугнуть. Хёнджин засмеялся, что в мире не всё так просто, даже от математики можно отвыкнуть. Но в итоге поступил на архитектора. Феликс попал в тот же университет на литературоведение. Школа закончилась. Они были вместе. Феликс верил в чудеса лишь благодаря этому факту. Теперь и Санта Клаус, и пришельцы, и теории заговора — всё казалось реальным, раз уж Хван Хёнджин был с ним. В университете он тоже стал звездой. Его красотой продолжали очаровываться, а он лишь увереннее держал Феликса за руку и не стеснялся на людях целовать его. Сначала — в щёку, как бы здороваясь. Потом — в макушку, на удачу перед экзаменами. Их зона комфорта и свободы расширялась, и Феликс был счастлив, что Хёнджин показывал миру, что они вместе. И что, что они оба — парни. Это потом Феликсу захочется увидеть в студенческих воспоминаниях первые знаки последующей измены. Может, он всё-таки робел перед девушками? Может, они ходили на вечеринки только вдвоём, потому что Хёнджин хотел, чтобы его могли сдержать? Может, он был в кого-то влюблён, но промолчал?.. Это было бесполезно. На самом деле, у них всё было хорошо. Ко второму курсу появилась собственная квартира. Правда, они умалчивали, что всё-таки снимали её, хоть и у тёти друзей, что давало скидку на аренду. Она была лояльна ко всему, и вскоре в квартире поселились не только возлюбленные, но и розовая кофеварка, смешные кружки и растения в самодельных вазах. На день рождения мама Феликса подарила ему абонемент в студию лепки — за осень он слепил больше десяти горшков. Учитель даже сказал, что у него талант. Растениям, судя по бурному росту, горшки тоже понравились. На стенах висели их фотографии на золотистом скотче. К двадцати годам Хёнджин и Феликс уже не напоминали тех стеснительных школьников, что ласкали друг друга в родительской квартире. И то, о чём в школе было даже боязно думать, в итоге стало частью их сексуальной жизни. Вообще всё, о чём Феликс боялся даже мечтать, осуществилось. И чем дальше шли отношения, чем больше они обнимались по утрам и вместе завтракали, чем больше они мыли друг другу головы и делились сплетнями групп, чем больше занимались сексом и получали оргазмы, тем больше Феликсу становилось спокойнее. Хёнджин уже давно из ранга «О боже, это же самый красивый мальчик нашей школы» перешёл в ранг «Это мой самый красивый мужчина». И это уже было очевидно не только им двоим. В какой-то момент стало ясно, что это навсегда. Да, в Корее им нельзя было обручиться, но Феликс знал, что они могли бы переехать куда-то, где это возможно. Их парные кольца с барахолки тоже это знали. Это даже не казалось утопией, а стало настоящим планом, как покупка квартиры и какой-нибудь добрый лабрадор вместо ребёнка. Им не нужно было что-то сверхъестественное, типа славы и списка Форбс. Просто сохранить бы счастье. Возможно, это даже сложнее, чем стать кем-то великим. Университетские годы отличались от школьных тем, что жизнь уже не была такой эмоциональной, а бежала при этом, как бешеная. Рутина, которая обычно представляется вязкой жвачкой, на самом деле съедала день за днём, быстрее и быстрее с каждым годом, однако, в отличие от других стереотипов, не оказалась такой уж страшной. Она стала уютной и тихой. Такой, какой он всегда мечтал видеть свою квартиру. Однако сложно мечтать о подобном в многодетной семье. В их же квартире почти всегда стояла комфортная тишина. Феликсу не так много нужно для счастья, Хёнджину было весело от этого факта. Из университета они вышли с новыми друзьями, дипломами и планом переезда в Сидней. Хёнджин с третьего курса начал красить волосы в блонд, а Феликс — носить линзы и замазывать веснушки. Хёнджин сказал, что любимому тоже пойдёт светлый, но он побоялся портить волосы, оставшись с родным светло-каштановым. Друзья говорили, что они — красивая пара, и планы помолвки вышли за пределы разговоров одних лишь Хёнджина и Феликса. Им самим хотелось оставить одну фамилию на двоих, но они так и не выбрали, какую именно — оба варианта были замечательные, поэтому, смеясь до слёз от абсурда, предложили поменяться. Некоторые новые знакомые до сих пор думали, что у Феликса фамилия Хван, а у Хёнджина — Ли. Парни так и не рассказывали правду. Перед второй сессией Феликс волновался не меньше, чем перед первой. Долго укладывал светлые волосы, ставшие совсем жёсткими за последнее время — он подкрашивал их каждую неделю из трёх месяцев, как они с Хёнджином разъехались. Психотерапевт сказал, что нет ничего страшного, чтобы они вдвоём встречались вне сессий. Наоборот — это поможет если не наладить отношения, то выявить, что между ними сейчас происходит и что они оба чувствуют. Неожиданно, но Хёнджин хватался за эту идею как за спасательный круг, а Феликс, наоборот, обходил все попытки сближения. И сам себя за это корил. С другой стороны, может, пока не стоило торопиться — его боль не прошла до конца. Он боялся, что неосторожным словом, — злопамятным, желающим отомстить и увидеть раскаяние, — всё разрушит. Когда Феликс шёл от дома до здания поликлиники, где работал Со Чанбин, он постоянно прокручивал в голове вечер того дня, когда всё разрушилось. Это звучало драматично, и Феликсу было стыдно преподносить всё так, будто его жизнь в действительности оборвалась. Как говорила мама — пока ты жив и здоров, проблем быть не может. Тогда почему же он больше ничего не хотел? Почему по утрам было больно с первой же секунды, как он открывал глаза? Почему в зеркале вместо счастливого и красивого Феликса поселился мрачный и заплаканный? Разве здоровые и живые люди так выглядят? Разве это и называется «проблем быть не может»?.. Сегодня было четырнадцатое марта. Феликс всегда помнил этот день, он автоматически подсвечивался среди прочих календарных, как собственный день рождения. А Хёнджин помнит? А тот звонок ночью и попытки встретиться — помнит или нет? Феликс знал Хёнджина почти десять лет, иногда мог предугадывать его реакции и даже фразы, которые он бы сказал в той или иной ситуации, но когда они разъехались, интуиция угасла. Он даже не знал, каким ему виделся Хёнджин. Иногда ему казалось, что тот охладел в мгновение, но сердце подсказывало, что это не так. Оно тоже не хотело в это верить. Хёнджин уже сидел в коридоре. — Привет, Феликс, — он поднял банку с виноградной газировкой, не вставая. Тон ровный, только в начале Феликсу показалось, что у любимого неловко дрогнул голос. На долю секунды. Виноградная газировка. Парные кольца — коричневое и белое. Везде в их жизни теперь были разбросаны отголоски прошлого. Даже в календаре. Феликс улыбнулся в ответ, ожидая, что Хёнджин так же ненавязчиво скажет про сегодняшний день. Однако другая часть сознания, более печальная и реалистичная, видела напротив предателя. В тот вечер Хёнджин пришёл с пустым, растерянным взглядом. Феликс зачем-то заметил, что тот не с первого раза повесил дрожащей рукой пальто на вешалку и заперся в ванной, неловко поцеловав любимого в качестве приветствия. Феликсу показалось, что у Хёнджина кто-то умер, и парень так погрузился в горе, что не мог собраться с мыслями даже для пары слов. Он просидел в ванной полчаса, не включая воды. Феликс сидел у двери и осторожно прислушивался, не открывал ли Хёнджин шкаф, где у них хранились лекарства, не брал ли в руки бритву. Перед тем, как выйти, Хёнджин тяжело вздохнул и еле слышно всхлипнул. Его лицо было сухим, никакой красноты и пятен на щеках. — Прости меня, пожалуйста. Феликсу всё стало ясно уже с этих слов. Но, как оказалось, он ошибался — не всё. — У меня теперь такое ощущение, что я всю жизнь врал всем. Себе. Тебе. Друзьям… То, как он чеканил слова и делал паузы, было пыткой. А потом — контрольный выстрел. Он должен был убить, чтобы Феликс не мучался, но тогда всё только начиналось. — Это была девушка. Я… Я изменил тебе с девушкой. В этот раз Чанбин не опоздал ни на минуту, и даже придирчивый Хёнджин понял, что прошлый раз был глупым стечением обстоятельств. Феликс неловко молчал, а каждый ответ вытягивал из себя невидимыми тисками. Судя по взгляду Хёнджина, тот волновался, что депрессия Феликса настолько глубока, что у него нет сил говорить. В начале сеанса Хёнджин взволнованно перебирал пальцами и выпалил, не дожидаясь вопроса об успехах недели: — Со Чанбин, мне кажется, я понял свою главную проблему. Феликс повернул голову на Хёнджина. — И в чём она заключается? — Если бы я изначально не врал себе, то ничего бы не произошло. Я решил, что я гей и влюблён в Феликса, и не позволял себе ничего иного, даже мыслей. Я давил в себе всё, что общественно порицаемо: изменение мнения, мысли о других в отношениях, анализ себя… И оно выстрелило. Я не мог скрывать эти мысли вечно, ну они же были! Я даже не думаю, что мне нравилась та конкретная девушка, но мне было страшно от мысли, что я могу всю жизнь провести в неведении, кто я на самом деле. И это ужасная причина для измены. Но я говорю, как есть. Джинни, его Джинни никогда не плакал при Феликсе. Он мог долго, напряжённо молчать или уходить в ванную, но плакать — никогда. Даже наедине с собой. Феликс с ужасом смотрел, как на непроницаемом лице градом бегут слёзы — тяжёлые, практически с горошину величиной. — Я ценю Вашу искренность, Хёнджин. Феликс, что Вы чувствуете, когда слышите это? Феликс тяжело вздохнул. Вопросы в его адрес всегда были самыми унизительными, как и его ответы — он так чувствовал. Но зато теперь он слышал правду. В тот раз, когда Хёнджин произнёс побледневшими губами слово «измена», они будто кинули гранату в свою же квартиру и оба разбежались, куда глаза глядят. Им было не до разговоров. Хёнджин виновато молчал все три месяца. Он сбежал почти сразу, но Феликс уже тогда знал, что больше всего Хёнджин хотел убежать от самого себя. Феликс плакал за двоих, худел и красил волосы. Работа сыпалась из рук, ничего не получалось. Дома тоже впервые за всю его взрослую жизнь поселился бардак. Они друг без друга напоминали бледные тени на стенах — такие появляются, когда снимают картины, что висели десятилетиями на одном и том же месте. — Мне жаль. Это так неуместно, но я хочу взять его за руку и… Простите, это прозвучит так глупо, но я хочу помочь. Я хочу пройти с тобой каждый шаг, Хван Хёнджин, как хотел со школы, каждый день, без сомнений. Я хочу быть с тобой другом или кем-то большим, в Сеуле или Сиднее. Я хочу быть с тобой. Мне стыдно говорить всё, как есть, но это правда. В школе они были саркастичными и стеснительными. Оба, хотя по Хёнджину не скажешь. В университете — спокойными и уверенными в себе и всём, что они любили. Золотое время. А сейчас… Что было сейчас? Хёнджин наверняка тоже задавался этим вопросом. Он выглядел замученным, но когда взглянул на Феликса, в его глазах появилась такая благодарность, что он бы никогда не смог её выразить словами. И поэтому только произнёс: — Спасибо. И сам протянул руку. Может, то, что сейчас происходило — вина детского шрама поперёк линии жизни? Он проходил тонкой, заметной на ощупь полосой, но за ним линия не обрывалась. Это давало надежду. — Хёнджин, если Вы всегда были уверены в том, что Вы — гей, а потом почувствовали, что это не так, то это не значит, что Вы изначально себе врали. Мы можем до конца жизни исследовать нашу сексуальность, пробовать разные вещи, что-то принимать, от чего-то — отказываться. И даже если Вы от чего-то отказались, это, опять же, не значит, что Вы не сможете потом к этому вернуться. Он смотрел на психотерапевта и кивал, кивал, кивал… Когда мужчины вышли из здания, как и в прошлый раз, Хёнджин подал руку Феликсу. И когда они спустились по лестнице, Феликс не знал, выпустить её или нет. Возможно, первые касания после психотерапии — как секс и свидания. Нужно выдержать как минимум три. — Сегодня четырнадцатое марта, — задумчиво сказал Хёнджин, натянув кепку настолько, чтобы его опухающее лицо не было видно. Феликс улыбнулся. — С днём числа Пи. Только честно — ты ещё помнишь, как решать задачи по математике? — Наверное, — он пожал плечами. Они одновременно засунули руки в карманы, до этого их ладони были сомкнуты. В груди комочком сжалось странное ощущение. Будто всё будет хорошо, но когда? И что будет после этого условного «хорошо»? Из чего оно будет состоять? Феликс надеялся, что «хорошо» — это такое место, где они будут вдвоём. — Я ещё помню, когда мы впервые поцеловались, я хотел сказать такую фразу глупую… Не сказал, но помню её до сих пор, представляешь? И каждую годовщину тоже хотел сказать, но стеснялся. Мне она до сих пор кажется глупой. — Что за фраза? — Мол, мы начали встречаться в день числа Пи, а оно бесконечно. И то, что происходит после запятой, не повторяется. Ну, почти. И, может, в этом суть бесконечности? Что она не останавливается, даже когда вообще непонятно, что впереди и будет ли постоянство? А когда постоянство всё-таки есть, оно все равно продолжает развиваться. Может, это и суть отношений тоже? Феликс не знал, что ответить. Эта фраза действительно ждала своего часа, никогда, кроме сегодняшнего дня, она бы не была так правдива. — Это не глупо. Я бы даже сказал, что в этом есть большой смысл. Хёнджин облегчённо улыбнулся. — Тогда я счастлив. Они дошли до перекрёстка. В прошлый раз Хёнджин ушёл торопливо и пристыженно, и Феликс ждал, что же будет сегодня. — Чанбин советовал встречаться между сессиями. Я надеюсь, что мы встретимся как можно скорее. И твои слова меня очень тронули — про Сеул, Сидней… Про всё вообще. Ты прекрасный человек, Феликс. Надеюсь, мы когда-нибудь будем вместе. Как раньше, без обид и моей неуверенности. Прости меня, ещё раз. Феликс прикрыл глаза и поднял голову. Уже теплело, и весна окончательно сменила зиму. Хёнджин не торопился бежать на автобусную остановку, и так же одновременно, как они засунули руки в карманы, они их вытащили. Рука Хёнджина была тёплой и знакомой. Когда-то она кинула в Феликса волейбольный мяч. От этой мысли парню стало смешно, и он улыбнулся. Феликс знал, что когда терапия закончится, они точно полетят в Сидней.