Обними меня душой

Тёплый и солнечный майский день.

Двор школы.

В округе раздаются радостные крики уже, к счастью, бывших учеников, которые, как и наши счастливчики, выпустились сегодня.

Вот он — день, которого все так долго ждали.

День, когда чарующая свобода буквально ощущается всем телом — она в воздухе, таком приятном, дарящим прохладу и блаженную лёгкость, в небе — таком светлом, чистом и безоблачном, и даже на земле. Она в юных, переполненных надеждой и верой в самое лучшее сердцах.

Для кого-то, как и для наших героев, этот день в осточертелой за многие годы школе последний, а кто-то, увы, вернётся сюда всего через три месяца.

Но семерых молодых парней это совершенно не волнует, и больше уже не будет!

👣👣👣

      Одиннадцать лет мучений, наконец, закончились! Счастью просто нет предела!       Семеро подростков, переполненных бушующим в крови энтузиазмом, предвкушением лета и весёлых каникул буквально пулей вылетают на улицу, не желая с той самой секунды, как прозвенел их последний звонок, терять ни секунды драгоценного времени, когда они могут быть полностью свободны. Свободны от прошлого, и свободны от будущего на эти три жарких летних месяца, каждую минуту которого они будут счастливы, каждую минуту которого они проведут обязательно вместе, всей компанией, и обязательно максимально весело — иначе это будут не они, иначе они никогда уже себе этого упущенного поистине золотого времени юности не простят. Но такого они ни за что не допустят, ведь у них уже вырисовываются поистине грандиозные планы!       Свежий ветерок нежно гладит по лицу каждого из парней, как только те оказываются на свободе, оставив унылые и тусклые стены школы позади. Теперь уже навсегда.       Громкие разговоры, шутки, радостные вопли и крики о том, что они больше не школьники. Сейчас каждого переполняют океаны из положительных эмоций, выливающихся наружу бурными потоками звонкого смеха. И как же приятно ощущать этот лёгкий ветерок, что колышет яркие копны волос на их макушках, неся их по песочным берегам счастья, веселья и радости, которые окружает бушующее море, в котором вода обязательно теплая, как парное молоко.       А как может быть иначе? Они наконец свободны!       Безудержной юности в их сердцах теперь открыты все двери!       — Что ж, друзья мои! — Чонгук, все ещё посмеиваясь вместе с остальными над очередной шуткой Хосока, вдруг выпрыгивает из дружной цепочки, преграждая всем путь. Разводит руки по сторонам, будто приглашая каждого в свои искренние объятия и демонстративно вдыхает свежий воздух через нос, лишь на мгновение прикрыв глаза и задрав голову к ясному небу, все так же продолжая медленно шагать теперь уже спиной к выходу из школьного двора. — Свобода? — безмерное предвкушение, вперемешку с энтузиазмом сияет на чрезмерно довольном лице с широкой улыбкой.       Тишина, что настала лишь на мгновение, дав Чону слово, уже в следующую секунду прерывается одобряющим свистом, аплодисментами и криками со стороны друзей, его бессменной и извечной компании, сформировавшейся за все эти годы нудной и тягостной учёбы, что наконец, но увы, лишь на время, подошла к концу. Учеба все же продолжится, пусть и не в стенах школы, которой парни подарили по одиннадцать лет своей жизни.       — Мальчики мои! — протягивает гласные, на это раз, Тэхён – второй из заводил в этой неугомонной компашке. Он вприпрыжку подлетает к выскочившему первым мальчишке, закидывая руку тому на плечи и притягивая к себе за шею. — Да вы хоть представляете, что нас ждёт? — губы парня растягиваются в ослепительной улыбке, сверкающей все тем же безумным энтузиазмом. Он буквально светится, как яркое и тёплое летнее солнце над головами мимо проходящих, будучи переполненным до краёв накопившейся за долгие месяцы учёбы энергией, которая сейчас пёрла из всех щелей, желая наконец-то выплеснуться наружу.       Пока самый младший из компании стал старательно пытаться выбраться из мёртвой хватки подлетевшего к нему друга, что сдавил его с поистине богатырской силой, не пойми откуда в нём взявшейся, остальные же, перестав обращать на них внимание, продолжили обмениваться светящимися взглядами, шуточными подколами и возбуждёнными разговорами, переполненными предвкушением. Это же сколько всего они теперь смогут сделать? Только бы скоротечного лета хватило на все их грандиозные и, определённо точно, безумные планы.       Чонгук, нахмурив брови и надув щеки, как обиженный кролик, отпихивает от себя цепкие руки Тэхена.       — Ну хватит, хён! — взмаливается он, в который раз пытаясь освободиться из медвежьих объятий старшего. Тэхен словно испытывает его терпение на прочность, и Чонгуку иногда кажется, что хён специально выводит его из себя.       — Эх, вот бы накачаться когда-нибудь, чтобы он так не задирался, — проносится в голове у младшего. Но тут же он отбрасывает эти мысли. Брутальный амбал с татуировками — это точно не про него.       Тэхен в ответ лишь прищуривается, искорки озорства пляшут в его глазах. Прикусив губу, он строит такое хитрое выражение лица, что у Чонгука внутри все холодеет. Кажется, по лицу хёна можно прочитать: «Уноси ножки, пока цел!»       И мальчишка, знающий своего дурашливого и безумного, непоседливого и озорного хёна на все сто, на все имеющиеся у него пальцы на руках и ногах, сразу улавливает намёк и посланное по воздуху и их особой миндальной связи предупреждение о скором нападении. Он понимает: сейчас будет весело… или очень больно. И, не раздумывая, срывается с места, сверкая пятками.       Он прекрасно, хоть палец на отсечение отдай, знает, что ему всенепременно настанет от каштанчика в виде хёна пиздец, да не просто пиздец, а особенный, с медленной и сладкой для старшего шутливой (да нихуя) пыткой, если он, Чонгук, в сию же секунду не унесёт куда подальше от Кима свои ноги, (и свой весьма крепкий и притягательный, упругий и подтянутый зад). Тэхён, жестом поистине щедрой и не менее хитрой души, даже дает младшему фору в целые три огромных секунды, после чего всё же бросается вслед за тем, будто хищник за жертвой, приложив все свои силы на веселящую и подогревающую кровь в жилах от предвкушения неизбежной расплаты погоню.       (И он вот уж точно не смотрел оценивающе на габариты своего тонсена, нет, вы что, совершенно нет. Он же, вообще-то, не извращенец какой. И фору ему он дал вовсе не специально из-за и для того. Нет. Ну вот ни разу. Тэхён у нас не такой. Вы вообще в своём уме, а?).       — Стой, Чонгуки-и! Ну куда же ты так быстро, малыш? — Ким буквально разливается трелью, и в его смехе проскальзывает что-то от безумного хохота гребаного Джокера, в то время как Чонгук, словно Флэш, мчится прочь, всем своим видом изображая бегство от маньяка. Если бы не его широченная, во все тридцать два зуба, улыбка, прохожие точно приняли бы эту сцену за похищение.       А дружная компашка парней, с нескрываемой теплотой в глазах, наблюдает за этими двумя неугомонными тонсэнами, резвящимися, словно малые дети. Каждый из них безгранично любит этих двоих, принимая их безумство, долбанутость и хаотичную энергию всем своим нутром.       Да и как иначе? Эти двое — словно вишенка на торте, та самая пикантная и такая сладкая изюминка их компании, наряду с громогласным Хосоком и его вечно неуместными шутками. Без этих весёлых сумасбродов их компания погрязла бы в унынии — так считают, прежде всего, они сами, и кто посмеет с ними спорить?       Они, Чон и Ким, всегда такие. Сколько друзья их помнят. Как типичный старший и младший, классика. Ким постоянно дразнит Чона, а тот, в свою очередь, бежит жаловаться остальным, словно к родителям, в надежде на защиту и утешение, мечтая, чтобы наглецу Киму надрали его наглую задницу, ибо нефиг. Но, несмотря на это, вместе им всегда безумно хорошо и весело, а все их подколы, драки и ссоры — это по любви, это не всерьёз, не более чем игра.       Чон Чонгук — не кто иной, как самая что ни на есть «душа компании». Он абсолютно за любой движ и кипиш, всегда, везде, в любое время и в любом виде, кроме голодовки, разумеется. И алкоголя — никто ему не даст. Малышам положено пить молоко. А ему — банановое. Но кого он станет слушать? Касаемо качеств, за которые все его так любят, так это…       Пунктуальность. Да. Именно она. Ещё ни разу не было случая, чтобы Чонгук не выполнил обещанное или не сделал то, что должен. И временами он упрям, как осёл. Или баран. Тут кому как больше нравится. Если он что-то решил, переубедить его невозможно. Ты просто чертов безумец, обречённый на провал, если решил с ним спорить. Безбашенность, по мнению окружающих, — его второе, если не первое, имя.       Хоть он и самый младший в компании, порой он мыслит и соображает куда лучше, чем все остальные парни вместе взятые. Намджун — исключение. Чон для всех — как младший брат, хоть и младше Тэхёна всего на год, а остальных – на два. Всё равно ещё «зелёный» и не дорос.       Спро́сите, как он попал в их класс? Всё просто (нихера) — его отправили в школу на год раньше. Его предки делали и продолжают делать всё возможное, чтобы их сын вырос подлинным гением. Но вырос он… Чон Чонгуком. Зато судьба подарила ему встречу с шестью соулмейтами, которые стали ему ближе семьи. И это с лихвой компенсирует все возможные недостатки его жизни. С ними его ничего не страшит, и никогда не будет.       Ким Тэхён, более известный в их тесной компании как Ви, был этаким вечным двигателем, источником хаоса и спонтанности в их компании. Он — ещё та зажигалочка. Прилипчивый, как банный лист, и мягкий, как плюшевый медведь. Повиснуть для него на ком-то, желательно на Чонгуке — жизненно необходимый ритуал. Стоит ему появиться, как в воздухе начинает искрить, атмосфера накаляется, и все вокруг заряжаются его безудержной энергией.       Он невероятно открытый и чувственный человек, порой даже слишком. Например, он абсолютно не умеет скрывать эмоции, как это без проблем делает почётный званием бурдящего деда компании — Юнги. Если ему грустно, он плачет. Как маленький ребёнок может разреветься, всхлипывая и размазывая слезы по щекам. А когда ему весело, он заливается звонким, до ужаса громким и заразительным смехом, который тут же эхом разносится по округе. В этом весь Тэхён — непосредственный, искренний и живой, до безумия любящий спать и все, что хоть как-то связано со сном. Найти его дремлющим на какой-нибудь мягкой (не обязательно) поверхности — обычное дело. Он может уснуть где угодно и когда угодно, будь то диван в гостиной, стопка подушек на полу или даже просто трава на лужайке.       И этого мелкого, за которым он сейчас гоняется по всему школьному двору, он тоже любит. Даже больше сна, можете себе представить? Порой кажется, что Чонгук для него главнее и ценнее всего на этом свете.       Бывало, они даже делили кров, когда в семье Чонгука разгорались бури, и ему казалось, что бежать – единственное спасение. Вернее… он просто жаждал вырваться из той клетки, где вынужден был томиться. Тэхен жил с отцом. Мать оставила их, когда ему едва исполнилось десять. Рана, оставленная ею, долго саднила, но нити дружбы, связавшие его с шестью парнями, постепенно унимали эту боль, возвращая к жизни, помогая вновь стать тем самым Ким Тэхеном: шумным, беззаботным, с улыбкой, сияющей ярче солнца. А особая близость с Чон Чонгуком и вовсе наполнила его сердце безграничным счастьем, позволяя выплескивать всю свою безрассудную энергию без стеснения и границ. Разве это не есть истинное счастье?       Ах, да, говоря о проблемах в семье Чонгука, стоит отметить, что его родители — далеко не бедные люди. Они владеют крупной компанией, на что самому Чонгуку глубоко плевать. Он никогда не держался за их деньги. В своей жизни Чон понял одно — деньги решают многое, но в то же время они не стоят абсолютно ничего.       Родители упрекали и воспитывали его самым строгим образом из-за плохой учёбы и отвратительного, как им казалось, поведения. Именно потому Чонгук и сбегал из дома чуть ли не каждый божий день. Он предпочитал быть уличным псом, принадлежащим лишь самому себе, чем домашним котом, с тугим ошейником на горле, приученным к лотку. И сбегать он предпочитал именно в дом к Тэхёну, что всегда принимал его с улыбкой от уха до уха и распростертыми объятиями. Они видели друг в друге отражение себя, родственную душу. Одним словом, эти два чудака нашли друг друга. Судьба, не иначе.       — Юнги! — вопит Чонгук, задыхаясь, ищет спасения за спиной хмурого хёна. Цепляется за его плечи, используя как живой щит. — Убери от меня этого придурка! — выглядывает из-за плеча Юнги и кричит эти слова прямо в самое ухо, отчего Мин вздрагивает от неожиданной волны децибел. Так и оглохнуть же нахуй можно, блять! Но Мин и бровью не ведёт, сохраняя былое спокойствие. Говорят, нервные клетки не восстанавливаются. Правильно говорят.       — Малыш, ну ты чего? — продолжает стебать Тэхён, хоть и сам еле дышит, волоча за собой ноги по земле. — Дай обниму? — разводит он руки в стороны, приглашая Чонгука к себе, и чувствует, как в боку неприятно покалывает от внезапной физической нагрузки.       Юнги же давно не может понять, какого лешего, спрашивается, всегда, абсолютно всегда, когда мелкие затевают свои шутливые бои, он обязательно оказывается между ними, словно между двумя бешеными псами, которые, разрывая друг друга, неизбежно задевают и его, давая тому нехило отхватить лещей от обоих.       Иногда ему, когда лампочка терпения перегорала к хренам собачьим, самому хотелось покусать обоих в ответ, обратно передав полученное им бешенство. Собственно, как и сейчас. Нет, ну серьёзно, насколько стальной бы ни была его выдержка и насколько бы крепкими ни были нервы, мелким всегда удавалось довести его до взрыва, ломая все его барьеры спокойствия, как нехуй делать просто, как соломинку согнуть. Нет, ну серьёзно, почему именно он?!       — Я что, по-твоему, идиот?! Ты же полюбас не просто обнять хочешь! — возмущенно округляет глаза Чонгук, убирая руки с плеч старшего хёна.       — Наконец-то!, — раздражённо выпаливает Юнги, но, пока что, лишь про себя. Пока что.       — Иди-иди, малыш!       Ви кивает на свои руки, которые так и жаждут объятий, как и он сам. Ему не терпится сжать Чона в своих руках до хруста костей, жамкая того нещадно, аки плюшевую игрушку, или же бедное, пушистое, до ужаса мягкое и милое существо, которое Ким может случайно задушить своей безмерной любовью. Вот сейчас хочется именно так.       Сейчас всем, кроме бедного Юнги, невероятно смешно наблюдать за этой парочкой. Животы болят от хохота. У Юнги же желваки ходят по лицу, губы сжаты в тонкую полоску. Он изо всех сил сдерживает порыв раздать обоим знатных тумаков.       И чуть погодя, наблюдая за развернувшимся перед их глазами представлением (только пива и чипсов не хватает), остальные парни начинают неистово угорать, аки кони, после того, как Чон, всё же доверившись, (ой, зря-я!) подошёл к Тэхёну, якобы обнять, но тут же дал дёру, вновь почуяв глубиной пятой точки неладное.       — Вот же ж, мелкий! — шипит Ви себе под нос и тут же срывается за Чонгуком, в то время как Юнги громко и раздражённо выдыхает сквозь ноздри. Этот выдох даёт понять всем вокруг, что этим двоим только что крупно повезло — словно судьба в последний момент ущипнула за зад — что они снова продолжили свои догонялки, а не остались раздражать и без того злого Мина.       Вдруг, совершенно неожиданно для себя и для других, Тэхён спотыкается. Кажется, просто о воздух, потому что здесь, мать вашу, больше не было абсолютно ничего, обо что можно было бы споткнуться.       Один только ухоженный газон. И совсем чуть-чуть кривых и неуклюжих ног Тэхёна. И точно больше ничего.       И что тут скажешь? Чон Чонгук и Ким Тэхён — спонсоры мощных многогранных кубиков пресса у всей компании и убийцы последних нервных клеток Мин Юнги. Пока так неистово угораешь над этими двумя, пресс качается сам собой. И в зал не ходи. Такой вот шикарный бонус за две непоседливые и громкие задницы, как решили для себя остальные.       Иногда… это чуть ли не единственное, что сдерживало парней от убийства этого неукротимого и безумного урагана двух юных и озорных голов.       Уж лучше так, чем мечтать придушить их подушкой в одну из тёмных ночей, как это делает один конкретный почётный дед в свои… уж точно слишком юные годы. Но чисто из любви, определённо точно.       Чон резко оборачивается, почувствовав буквально пятой точкой, что должен вот прям сейчас остановиться, будто от этого зависит его жизнь, и видит, что хён его уже давно лежит неподвижно. На земле. На хитрой заднице своей ровно.       И как он только умудрился…?       Но Чон не станет врать себе, что картина перед глазами не веселит. Ещё как. Он собой доволен. И ему очень хочется подстебнуть неуклюжего хёна, но он сдерживается титаническим усилием воли. Он ему ещё поддаст, но в своё время. Месть должна быть красивой, продуманной и поданной в холодном виде. Сейчас не тот случай.       Брюнет осторожно, с опаской, прищурив глаза, в сомнениях подходит к старшему, присаживаясь перед тем на одно колено. Ви лежит на спине с закрытыми глазами и прерывисто, загнанно дышит.       Переживать и не стоило. Не помрет же он от одного неуклюжего падения на травку?       — Ну ты как? — Чонгук тычет пальцем в хёна, словно в перезревшую картофелину, проверяя на готовность. Не дождавшись реакции, он уже заносит руку для ощутимого щипка, но тут Тэхён, к вящему сожалению Чона, вдруг оживает, подавая признаки жизни. Даже жаль как-то…       Старший лениво приоткрывает один глаз, а затем, словно ужаленный, вскакивает и, к полному изумлению Чонгука, успевшего на секунду пожалеть о своем существовании, хватает младшего за шею одной рукой, а вторую сжимает в кулак. И начинается беспощадное, яростное ерошение макушки Чона костяшками пальцев. Кажется, мозги бедного парня превращаются в однородную кашу. То ли это был тщательно продуманный план мести, то ли не стоило тыкать пальцем в поверженного Тэхёна, но пиздюлей он точно заслужил. А ведь чуяла задница, что не стоит подходить! Подумаешь, лежал бы тот себе, да штаны протирал о газон и дальше. Чёртово любопытство!       — Блять, ну я ведь так и знал! — возмущенно вопит Гук, отчаянно размахивая руками, надеясь, что Ви смилостивится. Но тот и не думает останавливаться, словно намерен подарить младшему новую и дохуя модную причёску — лысину, с протёртой кулаком дыркой до мозгов. Вот же ж изверг!       — Юнги-и! — протяжный, жалобный вой раненного зверя разносится по округе. — Помоги, хён! — но на него лишь косятся проходящие мимо школьники: одни посмеиваются, а другие, помладше, разбегаются, крепко сжимая сумки с учебниками, опасаясь разделить участь бедолаги.       Юнги в этой компании — всеобщий мудрый (и ворчливый, чего уж там) дед, повидавший не один век на своей жизни (хоть и жил далеко не пол века хотя бы). А эти два придурка — словно его непутевые сыновья. Мелкий, чуть что, бежит жаловаться именно Мину, когда мистер «шило в заднице» Ким Тэхён его задирает. Но иногда бывало и такое, что Чон сам начинал дико бесить и доставать Тэхена, когда ему становилось слишком скучно, чтобы сидеть на одном месте ровно, тихо и без приключений, без лишних проблем и вымотанных нервов старших, после чего он заслуженно и абсолютно ожидаемо получал свою добрую такую (на это хён всегда был щедр) долю пиздюлей.       — Отвали! Я тебе мамка, что-ли? — недовольно выкрикивает светловолосый, чтобы младший уж точно его услышал, и, как истинный дед, неодобрительно склоняет голову в бок, цокает языком, скрещивает руки на груди и закатывает глаза так, что видны одни белки. Как-то уж слишком часто с этими двумя он исследует содержимое своего мозга. Уже каждую клеточку там изучил. Нервных из них там осталось пиздец как мало, зато Мин, желая им помочь в битве на исчезновение, сам стал целиком и полностью нервным, и не какой-то клеткой или окончанием, а целым организмом.       — Джу-ун, — всё тем же жалобным воем ноет Чонгук Намджуну, стоящему рядом с Юнги, грубо проигнорировавшим его страдания. Гук ищет новую жертву в их с Кимом шутливой перепалке, а на самом деле — своего принца на белом коне, рыцаря, который спасет его прекрасный зад из лап дракона. Но пока попадаются одни ослы… Как же печален этот мир…       Да-да, это мистер «непроницаемая и несгибаемая воля камня», сам железный Мин Юнги. Может, он и не спаситель страждущих в беде, зато… себя от перенапряжения он точно спасти может. Пусть другой дебил свой скелет дракону оставляет, а ему ещё его худая тушка сплошь из костей понадобится. И желательно — живой.       А что же до Намджуна? Он и есть тот самый, выхваченный из грёз, рыцарь — если отбросить мимолётные тени похотливых мыслей и дерзких шуток. Он — воплощённая доблесть, готовый заслонить собой от любой бури, даже если сияющие доспехи, под натиском прикосновений Кима, грозят рассыпаться в прах. Гений. Без обиняков — натуральный гений.       Отличник. Умен не по годам, рассудителен. А ещё, если неофициально — второй бдительный отец двух мелких и неугомонных чертят. И, пожалуй, стоит признать, он — их голова. Во всех смыслах этого слова. Он — «главарь» этой компании. Мозг. Без него они давно бы сгинули. Кто куда, но мелкие точно угодили бы в колодец или в самую глушь этого мира. Случайно, разумеется… Как и все вещи, что по той же злой иронии судьбы ломались в руках Кима. Что ж, у кого не бывает? Это вселенский закон равновесия.       Ким создал эту шумную компашку ещё в старшей школе — классе так в девятом. Все семеро учились вместе ещё с первого класса, не считая Джина, конечно. Он же перевёлся к остальным только в третьем. Компашка в окончательном своём виде собралась не сразу, и не только из-за Джина, что добавился к ним чуть-ли не самым последним, но и из-за некоторых других, таких, как… Пак, да. Трудно будет сказать, что было тому причиной, но и представьте только, как пиздецки трудно собрать воедино кучки совершенно разных и максимально непохожих друг на друга молодых, характерных, буйных и темпераментных парней… Конечно на это ушли годы, как и на сплочение собравшихся воедино, но это определённо стоило того. Не разгляди они хоть одного из этих семерых среди серой массы одноклассников — мир бы определённо был хуже, особенно для всех этих парней. Вселенная и звёзды, собравшиеся так удачно в ряд, сделали своё дело, определённо, собрав эту компанию. Это был поистине легендарный союз. Тут даже без лишних слов.       Что до семьи самого Кима: Намджун жил отдельно от родителей. Что как-то странно, да? Но для них это было нормой. Отношения у них были нейтральными. Нет чувств — нет проблем. То было лишь мирное, пусть и глухое и, признаться, холодное течение реки. Зато не было ни скандалов, ни обид, ни драк, ни выяснения отношений… Тишь, да гладь. Правда, порой, казалось, что можно замёрзнуть в этом ледяном безразличии с обеих сторон, но Намджун уже привык. И даже был благодарен, что лишний раз к нему в душу никто не лез, не тормошил там ничего и не переворачивал его жизнь с ног на голову. Отец Джуна — крупный предприниматель. Мать никем не работает, занимается воспитанием и развитием дочери — младшей сестры Кима. И почему же тогда самому Наму её любви, ласки, заботы и внимания не хватило? Этого он не знал. Да и как-то уже абсолютно пое…       — Хорош, Тэхён, ему уже хватило, — прозвучала громкая просьба, сопроводившаяся бархатным голосом, предназначавшаяся для брюнета. Намджун своим тоном дал тому понять, что: «Достаточно. Прекращай, пока мелкий снова не закатил истерику», мол «Поигрался и хватит», аки строгий родитель непослушному ребёнку. И, как ни странно, это работало. Всегда.       Ви в тот же миг отпускает младшего, но вовсе не потому, что испугался. Тэхён не боялся Джуна, нет, ни в коем случае. Он уважал его, как человека. Глубоко уважал, как никого другого. Нам уже бессчётное количество раз вытаскивал Кима из самых разных передряг, что их уже и не сосчитать, да и… Это же был Намджун, их Ким Намджун, буквально синоним к слову «уважение и мудрость», тут не нужны были излишние причины.       — Спасибо тебе, Джун! — Чон резко вскакивает, пока нарисовалась возможность, тут же кабанчиком метнувшись к своему доблестному рыцарю, чтобы пожать ему руку — своему спасителю, тому самому принцу на белом коне, что ждал его ярким светом в конце тоннеля, после чего, насупившись, показывает Ви язык, посылая ему тем самым: «выкуси, чёрт поганый». — А то я уже думал коньки отброшу, прямо на этом дебильном газоне, — произносит он с явным намёком, смотря на одного определённого хёна, что просто проигнорил его немногим ранее. А ведь эти минуты могли быть его последними, с красивой шевелюрой на его ещё такой молодой головушке…       — Ой, блять! — возмущается тут же Тэхен, отряхиваясь от травы. — Да тебя только пальцем тронь, ты уже завопишь, что я тебя чуть не убил, — продолжает досадовать он, пряча руки в карманы школьных брюк.       — Та тепя пальшем тлонь, —передразнивает Гук старшего, корча при этом безумно угарную рожицу, пародируя охреневшего от такой наглости Кима. Видимо, этот поганец внезапно, хрен знает от чего, ощутил ну просто невиданный прилив дерзкой смелости (ну или готов был уже, снова, на низком старте, чтоб бежать от Кима вновь).       Затем он так же, как и Тэ, возможно, что непроизвольно (потому как их разум (если таковой вообще у них двоих имелся) давно стал одним и нераздельным целым, как и сами эти два слипшихся в кастрюле пельменя), опустил руки в карманы, дерзким взглядом окидывая брюнета.       — Слушай, малыш, ты сейчас сам нарываешься, — пригрозил Ви младшему пальцем, еле держась. — Ещё слово — и никакой Джун тебя уже не спасёт, — улыбается он, аки чеширский кот, ей богу, будто бы сметаны объелся или задумал самый коварный в своей жизни план, поджав при этом губы. И кто бы сомневался, что именно это он и задумал.       — Ой-ой-ой. Боюсь–боюсь. Помогите, люди добрые! — наигранно испуганным и, признаться, немного издевательским тоном произнёс Чонгук, скрестив руки на груди и отвернувшись от Кима.       Вы только на него посмотрите, какой наглый! Всего пару минут назад вопил о помощи, как самая последняя девка в беде, кто бы только его спас, а сейчас снова провоцировал. Такое ощущение, будто этот мелкий наглец уверовал, будто у него семь жизней от рождения. Но не тут то было! Ким ему ещё покажет, где раки зимуют. И кто первый пацан на районе, и кого надо слушаться.       Ребятам в их компании казалось, будто они готовы смотреть на этот цирк вечно. Лучшее зрелище за всю жизнь — то, как эти двое друг друга задирают. Только попкорна не хватало для полного счастья, и пива, хоть из штанов вылезай.       — Про вас кино можно снимать. Причём самый угарный и дебильный фильм. Биба и боба, ха-ха, — словно прочитав мысли всех, произнёс Джин, выходя вперёд, начиная смеяться звуком стеклоочистителя, из-за чего начали до слёз ржать, буквально как кони, и остальные, кроме Юнги, разумеется. Тот лишь многозначительно хмыкнул, наблюдая за происходящим.       Даже Мина эта шутейка не оставила равнодушным, но разве она была смешной?       Знаете, порой, или может в подавляющем большинстве, парни его компании или любые другие люди безумно угарали с шуток Кима не потому, что они были и вправду смешными, что было редко, (на самом деле всему найдётся свой ценитель. А у Джина он был — Чимин. Он мог до боли в животе смеяться даже с согнутого Джином пальца. Ким это не показывал, но он был очень рад и благодарен Чимину за его такое лёгкое на подъём чувство юмора), а просто только из-за вида смеющегося старшего, издающего поистине невообразимые, заражающие остальных смехом, звуки.       Ким Сокджин — ходячий анекдот, буквально клоун на вечной подработке, с припрятанным красным носом в рюкзаке и цветастым костюмчиком под школьной формой. Своего рода супергерой. С ним невозможно было заскучать. А уж грустить тем более. Он никому этого не позволял. Не в его смену! Этот «юморист» мог рассмешить любого даже самой тупой и самой заезженной шуткой. Например, такой, как: «Колобок повесился». Или такой: «Я сегодня встретил пюре. Оно выглядело подавленным!».       Тупо же, правда? Конечно, тупо. Но, блять, согласитесь, смешно. А вы всенепременно с этим согласитесь, если услышите это от него самого, а затем увидите то, как он угорает со своей же шутки и сам. Главное правило тупых шуток: сам не посмеешься — никто не посмеется. Ну, а что? Сам пошутил — сам посмеялся. Можно считать это офигенной такой самодостаточностью. Всё сам, всё сам… Как только эти плечи могут выдерживать такой «тяжёлый» груз…       Но, всё равно, парни ржали над этим абсолютно каждый раз, когда только Джин выбрасывал подобные наитупейшие шутки. Его смех — отдельный вид искусства. Хоть раз слышали звук чаек? Так вот это оно.       Да и не важно, на самом деле, насколько это смешно, ценить Джина можно было уже только за одно умение вовремя разрядить обстановку, или за его извечное желание всех подбодрить. Он просто-напросто вычеркнул из жизни хандру и уныние, и причём у всех. Ну чем не супергерой?       Насколько всем было известно, жил он в достаточно богатой семье с родителями и младшим братом. А что было внутри семьи? Да чёрт его знает, вроде нормальная семья у него была, чуть ли не у одного единственного. Может, от того он и был таким? Одним словом, Бог сделал всё, чтобы послать этим парням своего героя — спасителя от любой хандры.       — Отвянь! — произносят, словно на «раз-два» Тэ и Гук возмущённо, после чего переглядываются и начинают ржать настолько громко, что, казалось, это могли слышать ближайшие два или даже три района. На всю Ивановскую, так сказать. Или на весь Сеул.       — Повернись, — приказал Чимин младшему внезапно, ухватив того за рукав белой рубашки и развернув к себе лицом, чем ошарашил не только мелкого, но и всех сразу. Пак сел перед Чоном на одно колено и начал почти что с ненавистью отряхивать его испачканные в шутливой драке школьные брюки от прилипшей к ним травы. Ну чем вам не заботливая мамочка? А ведь всего-то на два года старше. Ну, почти что два.       Пак Чимин — душа любой компании. Тихой компании интровертов, да. Он везде мог найти своё место и призвание. И все его искренне любили (ну, почти).       Нет, ну а как его не любить? Он всегда был самым заботливым, чутким и внимательным, подмечал даже самые мелкие детали, что ускользали от глаз и внимания других. Всегда и всем помогал, поддерживал, подбадривал… Да и просто был рядом. С такими людьми ты счастлив просто потому что. И им не обязательно что-то для этого делать, им не нужно из кожи вон лезть. Он просто был крайне приятным человеком. Сам по себе. Аура у него была какой-то просто ангельской, что-ли. Хрен поймёшь. Порой, казалось, он жил не для себя, а для других, отдавая всего себя ради чужого счастья. Возможно, в том была его ошибка, но мир определённо был бы куда противнее, невозможнее и хуже без такого, как он. И парни, видя это, ценили в нём этот порыв.       Иногда люди даже звали его чистейшим и добрейшим ангелом во плоти, сошедшим с небес. В целом, парни были с этим очень даже согласны, и сами могли звать его так же, считая, что так оно вообще-то и есть, но была всё же одна загвоздка — с мистером угрюмым гномом Мин Юнги «любви» у них не вышло. А почему так было? Никто не знал, а лезть обоим в душу не хотелось никому. Все тихо надеялись на то, что когда-нибудь эти двое потеплеют друг к другу. А может Мин просто не мог вынести ослепляющего его глаза света Пака, тогда как сам он вполне себе мог управлять всей преисподней…       О Чимине Мин ничего плохого, но и ничего хорошего сказать не мог, да и не хотел, на самом деле, ибо практически ничего о том и не знал, чтобы смочь его хоть как-то описать. Они просто, непонятно для других по какой причине, недолюбливали друг друга. И так с самого начала, и до сих пор. Будто эта «вражда» заложена была в них генетически. Но вот в чём шутка — если у старшего Пак вызывал скрежет зубов лишь от того, что существовал (иной причины никто не мог предположить), то у блондина Мин вызывал ответную реакцию от неприязни в свою сторону. Круг без конца, что сказать. Круг, прерывать который не желал ни Мин, ни Пак. Именно Мин стопорил его присоединение к этой компании парней из-за личной неприязни, чем пугал Чимина, отчего тот вечно считал себя лишним и не решался «лезть». И именно из-за тупого Мина ушло слишком много времени, чтобы Чимин смог понять, что он среди них «свой», и они давным-давно его уже приняли. И проблема была исключительно в тупом и вредном Юнги, и больше ни в ком. Этот ужасный период личного замешательства, неуверенности и сомнений, вперемешку с чувством отверженности и ненужности Пак светловолосому кретину ни за что не простит. А с учётом того, что тот с тех пор только и делает, что бензин в полыхающий из зада Чимина огонь льёт — тем более. Никакого прощения. Никогда и ни за что. И Мин даже и не думал его просить. Вот такой вот парадокс…       Да и, в целом, знали парни о Паке немного, за исключением его лучшего друга и можно сказать стопроцентного соулмейта Ким Тэхёна, (тому явно было известно куда больше остальных), только то, что блондинчик был единственным ребёнком в семье. Его отец разбился на мотоцикле, когда маленькому Чиме было всего тринадцать. Жил он с тех пор со своей матерью. Пожалуй, это всё, что все о нём знали. Такое себе досье. Ну и то, что был он прилежным, тихим, но не лишённым озорного безумства, немного «душнилой» и «книжным червём», но не без любви к танцам и спорту, и не смотря на всю свою нежность и чуткость, слабаком его было не назвать — выводить его из себя лучше не стоило, как говорится: «в тихом омуте черти водятся», и эта фраза целиком принадлежала ему, а подтвердил это выбесивший его однажды (удивительно, что лишь раз) Чонгук, и не раз выводящий его из себя Мин грёбаный Юнги.       Только…       Иногда парням казалось, будто Чимин что-то скрывал, было что-то такое, ускользающее незаметно от других, что он успешно утаивал. А всё потому, что иногда он вёл себя, как леди баг— что-то не договаривал, мог неожиданно сбежать на время или вовсе втихую уйти с тусы под молчаливо-понимающий взгляд своего близкого друга, который иногда мог сразу же уйти вслед за ним с обеспокоенными глазами. И так во многом, и не сказать, что редко, но и не так много, чтобы у всех посыпались вопросы на этот счёт.       Нельзя сказать, что парням было плевать на это и что они просто махнули на всю эту ситуацию рукой, но они глубоко уважали друг друга, а потому без разрешения в личные дела и душу не лезли. Если Пак не хотел делиться своей тайной — значит, так нужно было. Это было его право. Если бы он решил, что хочет об этом рассказать, хочет с ними своей тайной поделиться, то парни бы всенепременно его выслушали и попытались помочь, если нет, то выпытывать это у него не имел права никто, даже тот самый Мин, которому, казалось, и правда было плевать, но Чимин об этом не беспокоился, ему тоже было всё равно. За безмолвное понимание Пак был очень благодарен друзьям, правда. Он считал, что лучших друзей и в следующей жизни бы не нашёл, которая…       (Ай, Чимин совсем не хотел углубляться в подобного рода мысли…).       С Тэхёном они были и правда достаточно близки. Несмотря на то, что были совершенно разными, как чёрное и белое, (или цветастое и пёстрое, хоть глаз выколи, и кристально-чистое и прозрачно-белое). Но, всё же, это не мешало им быть друг другу лучшими друзьями, нет, даже братьями. Почему же они с Ви были как «Инь» и «Ян»? Да потому, что Ким — душа компании, даже не то, что «душа», а сердце, центр, яркая звёздочка, главный огонёк, заводила и связующее звено, чего не скажешь о Чимине, он был именно «душой» компании, отвечая за атмосферу и «климат» в коллективе. Пак был парнем спокойным — он считал, что лучше посидеть дома за любимыми делами в тишине или в маленькой, но уютной компании, чем завалиться вместе с остальными на какую-нибудь шумную и людную вечеринку. Если Тэхён и Чонгук были безбашенными и просто конченными и отбитыми на голову придурками (они явно нашли друг друга, чисто судьбой сведены), которые могли сотворить всё, что им только угодно, то Чимин был совсем другим. Если он и тусил с парнями, то постоянно, так сказать, следил за тем, чтобы никто из друзей не натворил глупостей и не загремел в обезьянник… Не сказать, что такого не было. Было. И практически каждый раз, но юноша хотя бы пытался.       Пак Чимин был из тех, кто не пьёт, не курит, и тем более не употребляет. Просто живёт свою тихую (и буйную, с такими-то друзьями) правильную жизнь. Чудо, а не ребёнок, не так-ли? Наверное, именно поэтому они с Юнги и не могли найти общий язык. Для Мина блондин был дико нудным и скучным объектом, типичной серой, ботанской массой. Если речь заходила о наркоте (чисто из интереса и по приколу, а травка, закрученная в косячок — не считается), сигаретах и алкоголе, Чим начинал втирать всем, что хорошо, а что плохо, не теряя надежды на то, что парни прекратят насиловать свои организмы, начав ценить жизнь и своё здоровье. У него, похоже, были на то свои причины, помимо принципов, (ну, по крайней мере, так казалось), но это всё равно дико бесило главного укурыша Мин Шугу (хотя, они с Чонгуком до сих пор не решили между собой, кому же этот статус в конечном итоге достанется, они за него буквально не на жизнь, а на смерть боролись), которому каждый раз так и хотелось выплюнуть едкое: «Не твоё дело, ботан, иди домой поспи или домашку поделай, уже не детское время», пока остальные вежливо отмахивались от его непрошенной заботы. Но Юн держался, с каждым разом всё сложнее, ибо не хотел разводить бессмысленные и ненужные никому срачи среди друзей. Да и терпения у него было завались. А как могло быть иначе, когда мелкий всё время возле него ошивался?       Чимин поднялся с колена и тут же скрестил руки на груди.       — Спасибо, но я мог и с… — Чон не успел договорить, как Пак прервал его.       — Если бы мог, сделал бы это сразу, — Пак приподнял брови и, наклонив голову чуть назад, сдул мокрую чёлку со вспотевшего лба.       — Ребят, — раздался спокойный голос из-за спины, прерывающий явно назревающую перепалку. — Давайте договоримся о сегодняшнем вечере и тогда я побегу по делам, — этот приятный голос принадлежал последнему члену этой безумной и разношёрстной компашки — Чон Хосоку.       Чон Хосок — человек, который не умеет врать. И не потому, что не хочет, а потому, что не может. Палится. Сколько бы он ни пытался врать — его можно было раскусить с первой же секунды. В этом он был явно плох. Но заболтать всё равно мог любого. Это ведь не ложь. И до смерти в том числе. В статусе «язык без костей» с ним мог посоревноваться разве что только Ким Тэхён. Нехило, правда?       Он парень, по сути, довольно спокойный (ну, в теории точно), но когда дело доходит до веселья — Чон всенепременно будет самым первым, кто примчится на место. И чего-нибудь ещё с собой прихватить успеет для других. Ну не золото ли?       Непредсказуемая особа, на самом деле. Может как разложить всё (и всех) по полочкам в разговоре с каким-нибудь высокомерным уродом, так и въебать после первого гнусного слова, сказанного против друзей или его семьи. А может быть самым пушистым комочком счастья и самым тёплым солнцем, что согреть может хоть всю землю разом. Одним словом, лучше ему быть в хорошем настроении, а людям — в хороших отношениях с ним, и тогда всем будет счастье. К слову, на счёт семьи — его родители давно в разводе. Хосок был у них единственным ребёнком. Сейчас Чон живёт с матерью, но с отцом он тоже в хороших отношениях. Эдакое исключение из правил. Главное, что всем хорошо.       Кстати, отец Хоупа (да, в компании его прозвали всеобщей надеждой), работает в ментовке. Кем — точно не известно, но он много раз вытаскивал друзей сына из участка. С помощью связей, видимо. И, как ни странно, Хосока он ещё не пристрелил, и всё ещё вытаскивает его друзей из обезьянника, и даже не пытался их придушить, только сетовал на непослушную молодёжь, и то чисто так, для вида. Возможно, парни знали о нём не всё, и дяденька Чон в тайне от всех по ночам убивает детишек и мучает котят из-за проделок сына, а может он просто… Святой. Но парни редко задумываются об этом, пока их шалости сходят им с рук. Мать же Хоупа работала врачом в больнице, что находилась как раз неподалёку от школы. Эдакая примерная семья с обложки журнала, самые уважаемые члены общества. Так почему же их сын не унаследовал их супергеройскую силу? Видимо, хромосом на него не хватило. А, может, наоборот их было чересчур…       Ну и, наконец, о том самом мистере ворчливом гноме Мин Юнги…       Если кратко, он — сирота. После того, как семья его погибла в автокатастрофе, мальчик жил с бабушкой в её доме, но два года назад скончалась и она, унеся с собой последний лучик света, что освещал непроглядную тьму его тяжёлой, несчастной судьбы. Теперь же Мин жил в квартире, которая досталась ему от родителей. Иногда Шугу (ещё один с погонялом. Вообще, оно было почти у всех в этой компании. Возможно, когда-нибудь парни вновь решат вспомнить о том, как оно у него возникло и дико ржать, но, дай бог, не скоро, а лучше никогда), навещала тётя по маминой линии. Но для него это особой погоды не делало. Он ни в чём не винил её и не собирался, но как же чертовски мало она могла что-то в жизни и сердце юноши изменить…       Ещё от родителей ему остался дом, находящийся за городом. В посёлке городского типа. На машине в двадцати-тридцати минутах езды от Сеула. Этот дом он с парнями использовал в качестве своего рода убежища, ну или просто в качестве дома для отдыха. Всё дело в том, что Юн не считал этот дом своим, а потому у каждого из его компании был ключ от него. Он являлся для Мина «своим» лишь по документам. А воспоминания, коими был пропитан там каждый сантиметр, каждая вещичка и каждый звук — и вовсе заставляли его приезжать туда как можно реже, и то ради друзей, и только с ними, иначе… Он бы не смог.       Было кое-что в Юнги примечательное, и, признаться, крайне бесящее окружающих людей, с чем мало кто мирился, а потому обычно люди обходили Мина стороной (желательно за километр) и плевались за спиной (в лицо было чертовски страшно, чего стоил один только Минов взгляд… Холодный, безэмоциональный, пустой, и иногда, резкий, как лезвие ножа, а слова, что вылетали из его рта, как пули, и вовсе добивали) — ему вот абсолютно плевать на мнение окружающих. Класть он на него хотел с высокой колокольни. Хотя, собственно, это он и делал.       И почему его недолюбливал именно Чимин (по версии самого Чимина, о чём Юнги не знал, выбрав для себя иной вариант причины) — ему было также плевать и на своё здоровье. Нет, Пак ни ему самому, ни кому-то ещё об этом не говорил, но это было, всё же, так.       И из секретных и уж очень пикантных материалов (которые, на удивление, собрал не какой-нибудь Чонгук или такой же мистер «шило в жопе» Ким Тэхен, а… Пак Чимин. Чисто случайно, он не следил за ним, вовсе нет, ни за что и никогда) — Шуге было крайне плевать на баб. Нет, как он говорил и искренне считал сам — он был не по мужикам, вы не подумайте (хотя Чимин был с этим не согласен. Зря «следил» за старшим что-ли?). Просто они были ни к чему. Да, он мог бы жить совсем другой жизнью: без алкоголя, без наркоты, без приключений, без этих безумных парней, завести милую девушку и учиться себе спокойно, обжимаясь с возлюбленной на переменах, мечтая об общем жирном и мягком и пушистом хомяке, чтобы потом жить свою скучную жизнь, работать обычную и серую работу, и завести семью. Но это было дико скучно, чёрт возьми. Для него это было ровным счётом всё равно, что умереть. Нахрен жить в этом чёртовом мире по его ублюдским правилам, когда только она может тебя ебать во все щели, если можно выебать её самому? Вот по этому дивизу он и жил. Не жаловался, его всё устраивало.       На самом деле, было кое-что, что Юнги друзьям не говорил, как и Чимин, пряча и своих скелетов в шкафу, коих у Мина было столько, что можно было бы заполнить ими целый склеп — его многое гложило и мучало, оттого он и вёл такой образ жизни, и потому-то его и выводил из себя Пак Чимин за одну грёбную секунду своими праведными речами. Пак просто не знал, поэтому и крайне раздражал. Никто не знал, вообще-то…       Что, будь его воля, а у Шуги она была — он бы уже давно пошёл и спрыгнул с многоэтажки или вскрылся в собственной квартире. Но, в конечном итоге, он всё же не мог так просто взять и отойти в мир иной из-за своих шести (да, именно шести… Чимин его, конечно, безумно раздражал, но… Всё же, глубоко вздохнув, они оба нагло соврут, если скажут, что не привыкли друг к другу и не привязались в какой-то, пусть и мизерной, степени. По крайней мере, смерть друг друга их бы не развеселила, это точно); придурков, которые окружали его в этот момент. И каждый последующий. Чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, если быть точным, и уже как почти что десять лет…       И, если честно, Юнги был рад. Действительно рад, искренне, пусть и не показывал этого никогда и не признался бы ни за что. Парни были единственным, что у него осталось. Целым миром для него. Всей вселенной. Потерь Мину в жизни хватило с головой, и если бы он потерял ещё и кого-то из своей компашки, даже бесящего ботана Чимина, то попросту бы сдался… Но этого не должен знать никто.       — Самый главный план на сегодня — набухаться. В говно. В стельку просто. Так, чтоб мозги отшибло, — в диком предвкушении протянул Тэхён, повисая на младшем в своей излюбленной манере.       — А тебе есть что? — ехидно кинул Юнги, сложив руки на груди.       — Пф-ф-ф, да знаешь, что… — начал было оскорблённый Тэ, но был внезапно прерван всё ещё ждущим ответа Хосоком. А жаль, такое представление оборвали на корню… Под обиженное и надутое лицо Кима, которому не дали высказать всё, что на языке вертелось, парни только посмеивались гиенами, еле держась от того, чтобы ржать во весь голос. Чтобы самому болтуну Киму, да не дали сказать? Видеть надо было его перекошенное недовольстве лицо. То ещё зрелище.       — Идея просто отличная, так что, соберёмся к вечеру в… А где? — так же посмеиваясь, ловко сменил тему Чон, увиливая от взгляда Кима, что так и горел огнём желания отомстить.       — Эй, а ты чё ржешь? Получить от меня захотелось? — пыхтя, протянул Тэхён, пихая мелкого в плечо.       — Ты что, хённи, ни за что. Ты самый умный и самый лучший, — всё ещё смеясь, протянул Чонгук, уворачиваясь от нового удара недовольства Кима.       — Думаю… Давайте, туда же, где мы часто собирались. От центра далеко, так что народа там сегодня должно быть не так много, — с улыбкой на лице от представления перед глазами произнёс Намджун, наконец отвечая на заданный вопрос.       Уже как-то натерпелась надраться как следует, празднуя конец их заточения за школьной партой с ручкой в зубах и карандашом в ж… А тут ещё так долго кота за яйца тянуть, никак не определяясь, где же им сегодня опустошить чей-то бар.

***

      Ну, что, вперёд, безудержная юность?