Учится

Фенрис учится. Они сидят рядом, ожидая приема у наместника, и от Хоук приятно пахнет песком с Расколотой горы и выпивкой из «Висельника». Она наклоняется ближе к его лицу, чтобы что-то сказать — настолько близко, что он может рассмотреть родинки и редкие веснушки на ее лице — а после улыбается, толкая Варрика в плечо. Они шутят. Разговаривают о чем-то под недовольное бормотание Авелин, а запах Хоук кажется до боли простым и понятным — домашним. Фенрис не помнит своей матери, чтобы сравнивать, но от магистров в Тевинтере пахло иначе — вся империя была пропитана кровью и гнилью, каким-то острым ароматом опасности, металла кандалов и беззащитности. С Хоук с самого начала все идёт не так: руки у нее теплые и улыбка — пропитана какой-то болезненной нежной снисходительностью. Приходя к нему в полузаброшенное поместье, она всегда оставляет свой посох возле двери и идёт к нему, как самый обычный человек. Ни слова, ни действия, ни намека на то, что у нее есть это гадкое сходство с теми, кто когда-то сломал Фенрису жизнь. Он учится воспринимать Хоук не как угрозу. Учится видеть в ней ее слова, ее действия, ее касания, а не возможность творить магию. Раскрываясь, она рассказывает, что никогда не хотела этого. Однажды они сидят друг напротив друга и допивают последнюю бутылку, оставшуюся в подвале. За окном едва различимые разговоры сливаются с шумом осеннего ветра, где-то вдали гремит гром. Хоук с расслабленной улыбкой опирается на его плечо, погружаясь в пьяную дрёму, а Фенрис впервые замечает за собой, что боится шевелиться. От нее все ещё пахнет жизнью Киркволла — его людьми, его заботами, его водой и туманом, накрывающим землю после наступления темноты. Фенрис учится наслаждаться этим. А ещё — не бояться беспомощности. В Тевинтере она значит слабость, значит, что тебя сломили, подчинили порядкам и правилам, следовать которым ты не хочешь. От неё разит тошнотворным запахом алкоголя и послушания, липкой кровью рабов, смиренных и безмолвных, исписанных чернилами синяков. Порой Фенрису все ещё чудится это на подкорке обоняния — он идёт по ночной улице Верхнего города, и до его спины, словно нож, дотрагивается промозглый ветер, приносящий с собой знакомое ощущение. Оборачиваясь, он видит только тихие улицы и слышит — только редкий смех и разговоры, но сердце его в страхе начинает колотиться сильнее. Горло сдавливает — слезы словно ошейник обволакивают кожу. С Хоук беспомощность совершенно другая — она острая и горячая, она с нотками мягкости, с почти материнской заботой. Когда на Рваном берегу их настигают тал-васготы, Фенриса бьют об камень, и приходит в себя он только после: вокруг снова тихо, а рядом с ним сидит Хоук и крепко сжимает его плечо. Лицо ее в копоти и грязи, с подбородка капает кровь. — О, очнулся, как же я рад. Андрес язвительно цокает, тем не менее продолжая заниматься его раненым боком, и Фенрис тут же отшатывается от его магии, словно она обжигает ему лёгкие. — Лежи смирно, — Хоук давит ему на руку, смотря почти умоляюще; ее голос ровен и отстранён, но в глазах горит огонек болезненного беспокойства. За него. И Фенрис вдруг чувствует, что магии Андреса и его комментариев, и его самого здесь просто не существует. Беспомощность, которую он испытывает, похожа на теплый кокон, и тепло это исходит от того места, где Хоук держит его. В тот день она приносит еду и вино и остаётся с ним до позднего вечера. Они играют в «Порочную добродетель», обсуждают книги Варрика и смеются почти как нормальные люди. Под конец у Хоук очаровательно краснеют щеки и начало шеи, она опирается на руку, задумчиво улыбаясь Фенрису, и улыбка эта выглядит настолько живой, что, кажется, уничтожает последнее расстояние между ними. Хоук не двигается, но смотрит на него с нежностью и влюбленностью, и Фенриса пугает это. Он мрачнеет и напрягается, его туловище натягивается, как струна, и волосы снова прячут глаза. Они расстаются поздно ночью, потому что Хоук слишком сообразительна, чтобы не понимать этого. Фенрис учится чувствовать хоть что-то. После убийства Адрианы он целый день сидит у причала Нижнего города, давя тревогу в купленной выпивке и подставляя разгоряченное лицо свежему ветру, пришедшему с моря. Его качает из стороны в сторону, к горлу подбирается тошнота и вина. Перед глазами — только бледное несчастное лицо Хоук и ее осторожные попытки помочь ему. «Может, пойдем?..» «Нет, я не хочу, чтобы ты утешала меня». Хочет. Какая-то отдаленная ранимая частица, зарытая в самый дальний угол его души, тянется к заботе, которую способна дарить Хоук. К теплу, которым она может обволакивать, словно горячий душ, и которое горит в ее ярком живом взгляде. И хладнокровие его, и равнодушие не пересиливает этой маленькой совершенно незаметной мысли, что они когда-то смогут быть счастливы. Она — все светлое, что только может существовать в сереющем печальном Киркволле. А плечо, несмотря на ветер, все ещё горит от ее мягкого ненавязчивого касания. Глубоко заполночь он идет к ней через весь город, а извинения, вырванные из горла, твердые и острые, ранят нежные стенки, как перец, и оставляют кислое послевкусие. От слов поддержки ему снова становится плохо, ярость хлещет лириумом, покрывает его синеватым оттенком, и, когда Хоук касается его, он хватает ее руки и под испуганный вздох прижимает к стене. Он не ожидает, что она поцелует его. Не ожидает, что тело ее окажется таким податливым, словно тающим под его ладонями. Не ожидает, что она мягко возьмёт его за руку и уведет наверх, не обращая внимания ни на Бодана, ни на удивлённо скулящего мабари, ни даже на свою мать. В ту ночь он впервые по-настоящему забывает о своем прошлом. Потому что в горячей от сдвоенного дыхания комнате ему нет места также, как нет места рабству, кандалам, наемникам, рыщущим по континенту, ощущению постоянной опасности и боли от лириумных знаков. Есть место только Хоук — ее мягкому теплому туловищу, ее гулко бьющемуся сердцу, ее объятиям и поцелуям, остающимся на коже лёгкими влажными покраснениями. Фенрис сжимает ее в руках, боясь и желая происходящего, отталкивая ее и притягивая обратно. Они валятся на мятую постель, не отрываясь друг от друга, и Хоук — улыбающаяся, покрасневшая Хоук с возбуждённым блеском в глазах и тяжёлым от долгих поцелуев дыханием — выглядит настолько красивой, что Фенрис не может бороться с желанием целовать ещё — прижиматься к горячим губам, к тонкой шее с бешеной жилкой, гладить выпирающие лопатки, влажную поясницу, ловить ушами тихие довольные стоны и получать ту же нежность и желание в ответ. Прежде чем он перехватывает инициативу, Хоук успевает зацеловать каждый миллиметр его тела, оставить на шее и ключицах красноватые пятна, залюбить и заласкать настолько, что у него остаётся ощущение только горящих от смущения щек и возбуждения, поселившегося внизу живота. Впервые за многие годы он чувствует хоть что-то. И чувствует именно к ней. Эта мысль приятная, как опьянение от вина или ее объятия. На утро он снова уходит, убегая подальше от собственных чувств, но в этот раз берет из поместья Хоук фамильную ленту и обвязывает ее вокруг запястье. Ткань приятно теплеет. Теперь это почти ее прикосновение. Фенрис учится поддерживать. После смерти матери Хоук не выходит из дома, и дверь в ее комнату вечно закрыта. Бодан говорит ему об этом, когда он оказывается на пороге необычайно душного и темного поместья, и глаза у него, и голос горят едким болезненным беспокойством. Письма с просьбами почти перестают помещаться на стол у камина. Тишина разъедает половицы. Орана — возле лестницы, и лицо ее бледно и испуганно. Когда ее глаза падают на Фенриса, она резко краснеет, поправляет волосы, подходит к нему шаткой неуверенной походкой и, кланяясь, тихо шепчет: — Спасите ее… господин. Пожалуйста. Дверь в комнату Хоук не заперта. Фенрис осторожно делает шаг внутрь и в неожиданном остром смущении замирает; по щекам его проходит первая гадкая дрожь неприятного румянца, сердце гулко гудит под костями. Находя глазами кресло, где в темноте еле видны очертания Хоук, он неловко произносит: — Не знаю, что сказать, но я здесь. И хрипловатый от волнения голос звучит почти иллюзорно, по сравнению с давящей на комнату тишиной. Из глубины комнаты доносится дрожащий еле слышный вздох и скрип мебели. — Уходи, Фенрис. Ты не сможешь дать то, что мне сейчас нужно. У Фенриса пересыхает горло, грудь сдавливает от волнения, и первая мысль — бежать, бежать, бежать. Тебе разрешили, ты можешь уйти! Но, когда он уже отступает на шаг, что-то неожиданное толкает его обратно — в эту комнату, к Хоук, ближе, желание настолько глубокое, что царапает горло: подойти, свернуться калачиком у ног, как старый верный мабари, и зализывать-зализывать-зализывать раны. — А что тебе нужно? Фенрис не двигается, и руки его холодеют, когда Хоук поднимается и оборачивается к нему — глаза ее все те же, все с той же мягкой снисходительностью, только теперь чистый цвет их смешан с болезненной почти нечеловеческой тоской. Она стоит секунду, шатаясь и думая, а потом неожиданно улыбается. И улыбка эта схожа с ножом, воткнутым в спину. — Это не так важно, Фенрис. Не беспокойся об этом. Она уходит к окну, и разум Фенриса заволакивает дымка. Спустя секунду ладони его горят от прикосновения и осознание бьёт прямо по грудной клетке: он обнимает ее. И она, поворачиваясь к нему лицом, обнимает в ответ, тяжело дыша прямо в шею. Ее руки цепляются за его одежду, лохматые волосы щекочут щеки и нос, но Фенрис клянётся, что не сдвинется с места, пока она сама того не захочет. Он остаётся у нее на всю ночь. Фенрис учится быть нужным. «Висельник» в тот день выглядит абсолютно чужим. Отвратительный запах алкоголя меняется на металлический оттенок мечей и посохов, пьяные посетители и Варрик со своими россказнями о похождениях Защитницы — на людей в сероватой броне и шлемах. Тевинтерцы. Фенрис наблюдает, как они заполняют комнату, и сердце его начинает колотиться с невероятной скоростью. В тот момент все исчезает — и сестра, подло предавшая его, и Хоук, и сама комната, впервые такая холодная и мрачная. Злость, вспыхнувшая в лириумных отметках, словно наоборот уменьшает его, делает ещё более беспомощным и беззащитным в блеклом взгляде Данариуса; и того она отнюдь не пугает, он улыбается и смотрит на него почти с нежной снисходительностью, и Фенрис чувствует себя ребенком — тем слабым, неспособным дать отпор мальчишкой, которым он был раньше. Рабом. Но прежде, чем это чувство полностью овладевает его телом, он чувствует руку Хоук на своем запястье, которая ненавязчиво уводит его за спину. — Было глупо надееться, — начинает она, и голос ее звучит неожиданно холодно. — Отсюда уйдем то ли мы, то ли вы. Но Фенриса вы не получите. Только через мой труп. Данариус разочарованно выдыхает, а Фенрис закусывает язык, обещая себе никогда признаваться в том, что после ее слов в животе делает кульбит какое-то волнительное судорожное чувство. За него готовы бороться. Насмерть. Изматывающая битва оставляет горькое металлическое послевкусие. Фенрис почти не помнит, как меч пронзает человеческую плоть наемников и как плавится он от ударов по обугленным и покрытым лавой демонам гнева. В его пустой памяти остаётся только хруст костей Данариуса, боль от горящих лириумом татуировок и беспокойные заявления Варрика о том, что ему понадобится всё красноречие, какое у него есть, чтобы объяснить причину всего этого погрома владельцу. А ещё теплые касания Хоук к его окровавленным рукам, ее голос… — Ты не один, Фенрис. Я с тобой. И горячая нежность, читаемая в ее взгляде. Фенрис учится понимать ее слова, смаковать их, как самую великую сладость, катать на кончике языка шариком конфеты, осознавать — по-настоящему осознавать — их значение: он. больше. не. один. И он учится преодолевать себя ради нее. В тюрьме казематов неожиданно холодно и неуютно. В воздухе висит острый отголосок скорой битвы. Фенрис смотрит на дрожащих в стороне магов, и ему почти — почти — жаль их. Это «почти» маячит у него в голове сходством с Хоук, с ее силой и ее страхом, с тошной мыслью «она могла бы быть на их месте» и страшной идеей «ее могли усмирить». Если бы родители не скрывали ее от ферелденского круга, если бы она не оказалась достаточно умна и проворна в Киркволле, если бы не смогла стать достаточно известной, чтобы храмовники боялись ее трогать. Если бы ей не хватило силы, чтобы противостоять всему этому почти в одиночку. Слишком много «если бы» для одного человека. Для одного мага. Хоук подходит к нему в последнюю очередь и мягко, немного нервно улыбается, и Фенрису тут же хочется вывалить на нее все свои мысли: то, что думает и то, чего никогда бы не сказал раньше. Что он действительно считает ее достойным магом. Что, будь все такими же, мир был бы лучше. Что он восхищается ей и что он любит ее. Но из горла вырывается лишь саркастическое «В странные места ты меня заводишь, Хоук» и в ответ звучит такое же «А я тебе и не такое покажу. Главное, успевай смотреть». У Хоук взгляд, наполненный преданностью и влюбленностью мабари, у Фенриса — сломленный и такой же до боли верный. Эта глупая верность магу однажды уже обожгла его, но теперь он уверен, что готов рискнуть снова. Он осторожно двигается и кладет ладонь ей на щеку. Горькое «Обещай, что не умрёшь» и тихое «Я не смогу жить без тебя» звучат как обещание быть рядом до конца. А губы Хоук за минуты до смертельной битвы имеют особый вкус.