Святотатство

Эта римская шавка перевернула всю относительно спокойную и мирную жизнь Пенчо Гавиры с ног на голову: от церкви Святой Богородицы, слезами орошенной, до отношений с его почти уже бывшей женой. Не сказать, что раньше Макарена относилась к нему лучше, чёрт знает, какая муха её укусила, но теперь её внимание окончательно и бесповоротно сфокусировалось на молодом и весьма симпатичном по женским меркам священнике. Прямо-таким молодым и свежим Гавира назвать бы Куарта не рискнул, у того вон четвертый десяток на носу, но во всех этих религиозных штучках он не шибко разбирался, может, для церковного священнослужителя это действительно мало. Стоило бы поинтересоваться у дона Октавио: тот, кажется, снюхался с архиепископом Корво, авось что-то да понимает в этом. При первой их встрече единственным желанием Гавиры было зарядить Лоренсо Куарту в морду, причём несколько раз и каждый последующий сильнее предыдущего. Невозмутимый, словно мраморное изваяние, длиннющий и к тому же худющий в своей этой чёрной рубашке с неизменно стоячим воротничком — этот поп, как говорил Перехиль, вызывал у Пенчо почти что звериный гнев и ярость. Фигурой Куарт, чего греха таить, был запоминающейся. Стакан, который священник держал в руке всего пару минут назад, хотелось швырнуть не об пол, а тому прямо в лицо. Гладкое, чёрт возьми, как парусник. Или в то и дело мельтешащую перед глазами плешь Селестино Перехиля, тоже страшно поднадоевшую. И всё же, Перехилю стоило отдать должное, помощник Гавиры порой довольно неплохо выполнял свою работу. Пенчо понятия не имел, кто были те «лучшие из лучших», о которых ему прожужжали все уши, но сведения банкир получал качественные и свежие. Интересующую его информацию Гавира привык получать первым и сразу в руки, так что жаловаться особо не приходилось.

***

Эта односторонняя встреча произошла... Случайно. Римский священник был замечен зорким глазом вице-президента банка «Картухано» на улице Бетис. Как и обычно, Лоренсо Куарт себе не изменял и был одет в штатское, лишь стоячий воротничок чёрной рубашки выдавал в нём лицо духовное. Интересно, носит ли он крестик? Пенчо мог бы пройти мимо, вернее даже будет сказать, он должен был пройти мимо. Пройти и забыть об этом событии, столь незначительном, как покупка новой пары перчаток. Однако у Гавиры, к сожалению, была привычка цепляться за мелочи, и это цепляние поражало порой и его самого. Что-то пошло не так, что-то заставило его остаться на месте, замереть, как вкопанному, и сосредоточить всё своё внимание на высокой фигуре вдали, бесцельно блуждающей по округе. Перехиль как-то упомянул, что священник не умел ходить спокойно и постоянно куда-то спешил, следуя чёткому маршруту, словно каждая минута, потраченная впустую, была на счету, и от этого зависела судьба целого мира, чего уж говорить о Ватикане. Сейчас же, по всей видимости, дел у Куарта никаких не оказалось, а скитания вдоль полосы одиннадцати баров Трианы казались лишь невинной прогулкой, что само по себе уже было парадоксально. Куарт выглядел до странного... Обычным. Две девчонки, явно школьницы, протягивали ему мятный полароид и ослепительно улыбались, сверкая железками брекетов на зубах: просили сфотографировать их у моста. Гавира ошибочно предположил, что тот откажется. Лоренсо Куарт своей идеальной осанкой и невозмутимой физиономией произвёл на Пенчо впечатление человека, бесконечно далёкого от мирской суеты, как Солнце от Плутона. Сейчас же всё было совсем иначе, даже жесты и мимика выходили за те рамки, которые Пенчо соорудил у себя в голове. Тот, чёрт возьми, улыбался, стараясь качественнее запечатлеть яркие образы двух подружек на фоне Золотой башни. Наблюдение оказалось забавным. Вывод, тем не менее, был таким: римский священник почти не вписывался в атмосферу тихих узких улочек, выкрашенных охрой стен и сладкого запаха апельсинов, кружившего голову. Атмосферу, такую родную Гавире. Что-то новое проснулось в нём, доселе неизвестное, но оттого не менее привлекательное.

***

Перехиль снова опаздывал — это уже вошло у него в привычку — и Гавира решил переждать в ближайшем кафе, дабы набить тому наглую рожу в лучшем расположении духа. «Колетт» — гласила светлая вывеска, мягко отражая солнечные лучи и тонко намекая на французскую составляющую. Внутри было приятно, работал кондиционер. В интерьере преобладали белый и оттенки голубого, царил нехарактерный Испании минимализм: аккуратные столики, тихая, ничуть не мешающая мыслительному процессу музыка и стены, кое-где украшенные черно-белыми фотографиями, а также ароматный запах свежей выпечки. Пенчо не был падок на эклеры, безе или макаруны, но желудок того и не требовал: он просто наслаждался редко закрадывающимся в его быт спокойствием и одиночеством, поэтому заказ включал в себя только лишь крепкий эспрессо. Лениво наблюдая за мирно протекающей мимо жизнью, вторя дону Октавио Мачуке, и рассматривая немногочисленных посетителей, Гавира едва не поперхнулся, заприметив удобно расположившийся в дальнем углу кондитерской больно знакомый силуэт. Он безошибочно узнал в нём Лоренсо Куарта. Священник сидел почти недвижимо, словно статуя, неспешно потягивая из небольшого стеклянного стаканчика что-то похожее на кортадо, а рядом с пустым блюдцем лежала распахнутая примерно на середине книга. Картина до того правильная и умиротворенная, что Гавира действительно чуть не пролил тёмный кофе на свой белоснежный, идеально выглаженный пиджак, пока бессовестно пялился. Это на первый взгляд невзрачное заведение в мгновение обрело потерянные краски. Стоило бы уже и отвернуться. Однако немного подумав, Пенчо таки разрешил себе ещё немного поглазеть: врага нужно знать в лицо. Да, именно так он себя оправдывал. Полуденный зной, судя по всему, вынудил его на денёк избавиться от привычного костюма, явно сшитого на заказ (в таких вещах Гавира уж точно знал толк) и остаться в своей шёлковой чёрной рубашке. Было видно, как тонкая ткань натягивается на спине, при желании спокойно можно было бы сосчитать слегка выпирающие позвонки, свидетельствующие об излишней худобе. Он вообще ест? Поза казалась расслабленной: священника не тяготили житейские заботы, только сюжет, в который он погрузился целиком. Гавира втайне понадеялся, что он читает не Библию, или какое там ещё у этих фанатиков бывает чтиво. Тёмные, густо тронутые сединой волосы логично представлялись невероятно жёсткими. Пенчо невольно кольнул укол любопытства: так ли действительно тяжела жизнь епископа, или всему виной служба у ИВД? Кое-какие справки он навести успел, вести игру без лишнего туза в рукаве было не в его стиле. Глубоко погрузившись в раздумья, Гавира совсем потерял бдительность и совершенно случайно упустил тот момент, когда священник вдруг поднял голову и устремил на него взгляд, полный вселенского недоумения. Не хватало только изящно приподнятой брови и деликатного покашливания для полноты картины. Ситуацию усугубило и то, что после минутной игры в гляделки Куарт неспешно поднялся, захлопывая свою книгу прям так, без закладки, и размашистым шагом направился к нему. А Пенчо наивно полагал, что хуже быть не может. — Вообще, я предпочитаю более старые кафе, однако очень уж хорош здесь кофе. — Священник даже захватил с собой лишний стул, чтобы сесть рядом. — Не могу не согласиться. — На лице Гавиры не дрогнул ни один мускул, а натянутая улыбка появилась как-то автоматически. Внутри, правда, уже успела разгореться настоящая буря, только он пока сам не понимал, почему. Куарт нарочито придирчивым взглядом заинтересованно оглядел его с ног до головы, хмыкнув в заключение. Даже со своим стоячим воротничком он ни капли не был похож на своих собратьев: дона Приамо или архиепископа Корво. От тех за километр несло снобизмом, дыханием толпы, собравшейся в церкви, и, что неудивительно... Святостью. Такой терпкий запах, который мощи святого источают даже спустя столетия после смерти праведника. Лоренсо Куарт не попадал ни под одну категорию, от него веяло печалью, морской сыростью и самую малость — холодным ладаном на алтаре, аккуратным и благостным. Что-то в его образе не давало Гавире покоя. — Кажется, первое наше знакомство прошло не очень удачно. — Пенчо и сам не знал, для чего он это делал, но всё равно пытался вложить в свои слова как можно меньше яда. — Не очень. — Я был слегка взвинчен и озадачен... — Да, я заметил. — Куарт бесцеремонно перебил его едва успевшую начаться речь, и уголки его тонких губ изогнулись в подобии умешки. Самообладание Гавиры, словно древний гранитный постамент, обвитый лианами, дало трещину. Хотелось то ли прикоснуться к этим губам пальцем и смазать, стереть напрочь всю спесь, то ли выплеснуть остатки кофейной бездны наглецу в лицо. — Вы очень внимательны, падре. — О, не стоит! Что ж, в нём определённо было что-то, способное зацепить такую андалусскую красавицу, как Макарена Брунер. Более того, это «что-то», такое дерзкое, но притом манящее, зацепило также и нынешнего вице-президента банка «Картухано» — Пенчо Гавиру. И он с трудом нашёл в себе силы это признать.

***

Шутки кончились, господа, хоть Гавира и отчаянно пытался убедить себя в обратном. Наблюдение за высоким священником стало своеобразным хобби и перестало, говоря на чистоту, иметь какое-либо отношение к делу. Церковь Святой Богородицы, слезами орошенной, осталась где-то далеко за линией горизонта, туда же отправились и невеселые мысли, донимающие его день за днём, о Макарене Брунер. Пенчо не обсуждал это диковатое изменение внутреннего климата ни с доном Октавио Мачукой в привычной обстановке «Ла Кампаны», ни тем более с Селестино Перехилем, умевшим хранить тайны так же хорошо, как и беречь свои деньги. Лоренсо Куарт с каждой последующей встречей, случайной или же не очень, к определённому моменту времени успел продемонстрировать весь свой спектр имеющихся эмоций — серый и однотипный, подобно небу, затянутому грозовыми тучами. Гавиру терзали смутные сомнения: этот человек умеет хоть что-то чувствовать? И человек ли вообще? Он больше напоминал ангела, ангела смерти. Облаченный в чёрное, бледен и молчалив, Куарт будто закрыл себя от внешнего мира. Такой идеальный, суровый и по-солдатски точный. Пенчо раздражала эта дотошность, ему страсть как хотелось вывернуть его наизнанку, взглянуть наконец на то, что скрывает длинная кольчуга и извратить до неузнаваемости. Этот путь, к сожалению, был закрыт для Гавиры. Нитка Ариадны оказалась у Макарены, но та слишком уж легкомысленно отнеслась к новоприобретенному сокровищу и отмахнулась, как от какой-то безделушки. Горестно было смотреть.

***

На причале в ту злосчастную ночь они остались вдвоём. Куарт с сожалением смотрел на распухшую скулу Гавиры и лениво отмахивался от сигаретного дыма, туманно обволакивающего его со всех сторон. Звёзды над ними светили ярко и дерзко, обличающе. Ничто, кроме палубы «Канела Фина», заваленной обломками стульев, и заклинившей челюсти Лоренсо Куарта не указывало на бойню, которая только что произошла. Пенчо рассеянно подумал о том, что римский священник, должно быть, будет сопровождать Макарену и дона Приамо, как любой другой уважающий себя кабальеро, спешащий на помощь даме в беде, но к его собственному удивлению, этого так и не произошло. Вероятно потому, что в ту ночь Макарена Брунер чётко дала понять каждому, что не интересуется ни тем, ни другим. А может, Куарта и самого в ней ничего не затронуло. Но это были всего лишь пустые домыслы, не имеющие ровным счётом никакого смысла, когда теперь они сидели там, под вздрагивающими от солёного ветра акациями, и курили одну сигарету на двоих, последнюю у Гавиры. — Мир, падре. Руку Пенчо протянул быстро, но как бы нерешительно, не будучи полностью уверен, что поступает правильно. Всё его хваленое хладнокровие и ледяное спокойствие в миг расплавил жар этой самой сигареты, зажатой у... пожалуй, действительно красивого священника в зубах. Превозмогая боль, что далось ему с явным усилием, Куарт сокрушенно вздохнул и пожал чужую ладонь. — Я и не объявлял вам войны. — С этим я, уж простите, поторопился. — Со смешком выдохнул Пенчо, дабы смягчить реплику, отнимая свою сигарету обратно для новой затяжки. — У нас с Макареной ничего не было. — Не лучшее время для откровений, но всё равно спасибо. — И церковь... Я проведу восьмичасовую мессу завтра, вместо дона Приамо Ферро. Гавира был слегка удивлён, но не ошарашен, он вполне ожидал подобного исхода, только никак не думал, что священник напрямую скажет ему об этом. — Ваше дело, падре. — Прекратите. Это не входит в мои обязанности, однако... В любом случае, далее вы вольны делать всё, что хотите. — Неслыханная щедрость! Держу пари, Макарена определённо оценила бы ваши старания. Куарт нервно пожал плечами, смолчав и не огрызнувшись в ответ, как было ожидаемо, и Пенчо понял, что слегка перегнул палку: молодая герцогиня была их общей больной темой. Он снова предался размышлениям. В тусклом свете луны священник казался синеватым, прозрачным, словно печальный призрак, и было странно видеть, что от его фигуры на каменную брусчатку падает вполне реальная густая тень. Гавира не мог избавиться от навязчивой мысли о том, что он не какой-нибудь сказочный мираж, столь же далёкий и недостижимый, как и звёзды, безмолвно наблюдающие за ними. Чудесная галлюцинация, которая в любой момент могла исчезнуть. Мираж, как и всё иллюзорное, хочется потрогать. Пенчо сделал это умозаключение, оправдывая себя, словно маленький ребёнок, думающий, что он творит что-то незаконное. Дав волю непонятно чему, непривычно-безжизненная рука слабо взметнулась вверх и едва ощутимо коснулась чужого плеча: этого уже оказалось достаточно, чтобы убедиться в ошибочности своей дурацкой гипотезы, а также в том, что священник невероятно тёплый. По-человечески тёплый. Куарт вздрогнул, повернув голову. Ни слова не вылетело из его уст, только глаза как-то беспокойно заблестели, вдруг загораясь такой невыразимой печалью, что у Гавиры, кажется, все внутренности сбились в один цельный ком. Расследование, кажется, окончено. Интересно, что скажет Рим? Будет ли Папе достаточно того, что предоставит шавка, или белые пятна, всплывшие на поверхность, как «Мария Целеста» на Гибралтаре, станут для Куарта серьёзной проблемой? Архиепископ Корво уж точно приложит для этого все усилия. Священник смотрел долго, тяжело и даже слегка безнадёжно, обнажая свою и без того истерзанную этим проклятым городом душу. Сколько же всё-таки трудностей у простого, казалось бы, духовника. Кольчуга спала, тоскливо серебрясь подле ног, и Пенчо понял, что другого шанса у него больше не будет. Какого шанса, зачем? Разум, окутанный мраком ватиканских страстей, окончательно помутнился, это он мог сказать точно. Сигарета выпала из онемевших стараниями ночной прохлады пальцев и тут же оказалась позорно забыта, когда Гавира с грациозностью пумы слегка подался вперёд, со стесненым сердцем чувствуя жар чужого дыхания. Он с силой впился в чужие губы, всё ещё в полной мере не осознавая, что творит. Грехопадения преимущественно совершаются с дьяволом, но здесь истинно волей божьей система дала осечку. Куарт честно пытался оказать сопротивление, но больше рефлекторно, чем сознательно: слабо упёрся рукой в грудь, якобы силясь оттолкнуть, на деле же крепко цепляясь тонкими пальцами за лацканы льняного пиджака, не оставляя ни малейшего шанса на то, чтобы отстраниться. Пенчо отстраниться не смог бы и под дулом пистолета. Одна рука, точно действующая сама по себе, удивительно мягко легла на затылок, случайно задевая стоячий воротничок рубашки, больше не способный защитить священника от внешних распутств, а вторая крепко, почти до боли сжала чужое запястье, словно опять желая убедиться в реальности происходящего. Это был не поцелуй, это был отчаянный, болезненный и дикий крик о помощи с обеих сторон, потерянных и разбитых в мелкое крошево. Гавира отпустил его первым, испугавшись собственной настойчивости. Он чувствовал себя помешавшимся или — менее поэтично — психически больным и влюблённым идиотом. Сердце билось бешено, как у загнанной в угол мыши, и хотелось просто немедленно провалиться под землю. — Простите. Куарт молчал и смотрел несколько удивлённо, видимо, ещё пребывая в неком ступоре. Пенчо соврал бы сказав, что он не был в восторге от того, что видел: рубашка, теперь уже мятая, распухшие губы, к которым хотелось прикоснуться снова, и, конечно же, глаза. Окутанные дымкой, но всё ещё ясные и до дрожи проницательные. Гавира так и не смог уловить в них ничего похожего на отвращение, привычную щепоть презрения или хоть каплю недовольства. Только своё встревоженное отражение. — С вашей стороны это было опрометчиво. Эта ночь, должно быть, сведёт его в могилу. — Целовать священника? — Целовать меня. О, будто это не одно и то же, ну разумеется, что ещё мог выдать этот невозможный человек? Гавира был благодарен всем богам на свете, и римским, и греческим, что цвет его лица, впрочем, как и его выражение, взору Куарта были малодоступны. Внезапно развязавшийся, как под действием крепкого алкоголя язык Пенчо уже не контролировал. Здравый рассудок будущего президента крупнейшего банка Севильи явно проигрывал проснувшемуся в глубине души самодовольству. — Не поверите, но поцеловать вас было одним из немногих действительно хороших решений, принятых мною когда-либо. Вот теперь Куарт выглядел по-настоящему растерянным. — Но почему, чёрт подери? — Грешно, падре... Только не по лицу! — Пенчо чудом увернулся от атакующей его прекрасный и пока ещё ровный нос руки, едва сдерживая смех. — Дайте же договорить. Ответом ему послужил лишь сердитый, красноречивый взгляд, предвещающий не то кару божью, не то муки адские. — Потому что вы мне понравились, вот и всё. Знаете, нет ничего странного в том, чтобы испытывать чувство ревности, наблюдая за своей бывшей женой в компании другого мужчины, — Гавира с сожалением покосился на тлеющий у их ног окурок. — Жутко становится тогда, когда ты вдруг понимаешь, что объектом вожделения и, собственно, ревности является отнюдь не она. Меня никогда ещё не привлекала религия, и более того, в моём представлении, так уж исторически сложилось, подобные вам представлялись исключительно эгоцентричными ублюдками-фанатиками. — А я, стало быть... — Нет, Куарт, вы тоже та ещё сволочь, — Пенчо хмыкнул. — Суть заключается в том, что несмотря на всё вышеперечисленное... Вы смогли меня зацепить. Эта чёртова церквушка с вашими дурацкими интригами и легендами о бессмертной любви убила во мне всё то, что я так усиленно взращивал многие годы. Куарт вопросительно изогнул бровь. — Она и вам рассказывала? — Господи, ну разумеется! Не вы один здесь избранный. Теперь я понимаю, почему она ушла. Последнюю фразу Гавира добавил тихо, почти шепотом, будто это было нечто удивительно грязное, позорное, подобно отпечатку чужой помады на вороте рубашки. Всё то, чем он жил, то, во что верил — его замок, построенный из чистого стекла, весь покрылся трещинами, пока в один прекрасный момент не рухнул, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Макарена была права во многом, когда говорила, что Гавира — человек ограниченный, и он понял это только сейчас. К чёрту церковь, к чёрту деньги, к чёрту этот гребанный банк. Не те цели он преследовал. — Мне жаль, что всё вышло так. — Избавьте меня от вашей пошлой жалости, падре, единственное, о чём я сейчас жалею, это отсутствие возможности поцеловать вас снова. — Вы дурак, Фульхенсио. Гавира невольно вздрогнул: собственное имя из уст священника прозвучало совершенно незнакомо и дико, будто и не его вовсе, но очень уж сладко. Пусть повторит. — Это ещё почему? — Потому, что такая возможность у вас, к счастью, имеется. Пенчо не успел подумать о своей исключительной везучести в этот проклятый день, ибо чужая ладонь резким движением властно легла на шею, вынуждая наклониться, и длинные пальцы как бы невзначай коснулись мягких каштановых завитков за ушами, а несколько мгновений спустя его целовали так, что мыслей в голове не осталось уже никаких. Благослови Господь и Рим, и Вечерню, и даже Макарену Брунер. Гавира определённо был доволен таким положением вещей.