Девушка с севера

Remember me to one who lives there

For she once was the true love of mine

Bob Dylan, Johnny Cash — Girl from the North Country

      Негласно считалось, что у Ханзи есть какие-то особенные инстинкты, превращавшие его в идеальную ищейку для Герхардтов. Никто не говорил этого вслух, во всяком случае, при самом Ханзи, однако в разговорах сквозило четкое понимание. Инстинкты эти не упоминали, как лишний раз не говорили, что он индейской крови — зачем, если это и так очевидно? Впрочем, сам Ханзи в инстинкты не верил. Сам о себе он знал, что все его навыки — продукт опыта. И мог назвать цену каждого, порой непомерную. Но да. Он был первоклассной ищейкой Герхардтов, Додда — в частности. В поисках Рая он прочесывал все места, в которых тот бывал или только мог быть. Додд повторил приказ дважды, а это было скверно.       Не говоря о том, что Ханзи не нравилось в Миннесоте. По совокупности причин.       В глубине души Ханзи сам понимал, что тут ловить нечего, но просто хотел погреться. Отвлечься. Поэтому завернул в дверь под вывеской «Всякая всячина». На полках там можно было найти что угодно, от походных фляг до бижутерии. При таком разбросе — там же мог найтись и Рай. Наверное.       Прежде в этой лавчонке торговала внушительная матрона, имевшая привычку вытирать руки о живот, будто ей вечно казалось, что те грязные. Но сейчас за прилавком стояла, облокотясь на него и глядя на газету перед собой, не на посетителя, молодая блондинка в полосатом тонком свитере.       Она отдаленно напоминала Симону, и потому Ханзи показалось, что она ему знакома. Нет. Что она безопасна. Но это Симона представляла не слишком большую проблему, если только не для своего отца. А внешность бывает обманчива — в подобных лавчонках обычно под прилавком лежит бита или топор. И на работу не возьмут, если не докажешь, что умеешь с таким обращаться и не побоишься, если что, мгновенно применить.       Ханзи подошел к ней так близко, что мог бы, если что, схватить за волосы. Сам он не позволил бы никому приблизиться к себе на столь короткое расстояние. Он достал из кармана фотографию Рая и, положив на прилавок, двинул по лакированному дереву к продавщице, чтобы карточка попала в поле зрения девушки.       — Не видела тут в последнее время этого мужчину?       — Я чё, похожа на справочное бюро? — Вяло отозвалась продавщица, продолжая пялиться на газету.       — Я ищу его не с дурными намерениями.       — Всё еще не справочное бюро, парниша.       Под локтем у нее был пухлый словарь. Рука с карандашом замерла над пустыми клетками кроссворда.       В принципе, подумал Ханзи, он мог пригрозить ей. Или плюнуть на это все и уйти, попытав счастья в другом месте. Но… Он опустил взгляд на газету. Девушка держала острие карандаша прижатым к вопросу, на который не знала ответа. Он знал.       — Конвергенция.       Сближение, слияние каких-либо признаков и элементов в независимых друг от друга явлениях — это конвергенция. Ханзи сам не мог вспомнить, откуда знает это слово и его определение. Просто порой какая-то ерунда западает тебе в память, чтобы никогда всерьез не пригодиться. Но в деле с продавщицей помогло.       Она подняла на него глаза, вдруг взглянув по-настоящему. И с недоверчивой улыбкой снова вернулась к кроссворду: посчитала клетки, беззвучно проговаривая каждую букву, прежде, чем вписать.       — Хм. Подходит. — Сказала она весело и изумленно. Снова подняла голову.       Ханзи подумал, что это неплохая стратегия. Разговаривать с нею, а не угрожать. Так, может, и до Рая в диалоге доберутся. Больше того, расположенная к нему продавщица решит не врать.       — Что за музыка? — Ханзи неопределенно кивнул куда-то в сторону проигрывателя, наполнявшего всю лавчонку чарующими звуками.       Девушка мгновенно оживилась, даже бросила карандаш. Позади нее стоял новехонький CAD 5, источая сладкие звуки: «Ah, look at all the lonely people», и девушка обернулась к нему с нежным взглядом. Ее рука прошлась по деревянному боку проигрывателя, точно ласкала любимую собаку.       — Вы не слышали Битлз?       — Не разбираюсь в музыке.       — Боже, Вы обязаны послушать! Это просто… медовый пирог, который попадает прямо в ваш мозг. Через уши. — Продавщица полностью переменилась. От вялого недружелюбия перейдя к неистовому возбуждению. — О, а еще Queen! Это лучшая музыка нашего поколения. Вы слышали «Bohemian Rhapsody»?       Она прижала кулачки к груди, закатив глаза и закусив губу. Черт, а девчонка действительно любит музыку, подумал Ханзи. В отличие от него, вот засада.       — Тоже никогда не слышал.       — Вы должны! Это изменит вашу жизнь… или нет, но вам точно понравится. По крайней мере станет веселей ездить на машине, — она кивнула за окно, точно указывая на его пикап. А девчонка более наблюдательна, чем хочет показать.       Словно понимая, что выдала себя, продавщица с улыбкой подняла фото Рая на уровень глаз. Всмотрелась сосредоточенно.       — Не думаю, что видела его здесь. Но буду держать ухо востро.       — Спасибо. — Сказал Ханзи. — На этом всё, я пойду. У меня нет денег на кассету.       — О… я могу записать на свою, какую-нибудь ненужную. — Продавщица снова обернулась и принялась перебирать стоящие в ряд, точно домино, кассеты: тронь одну, и все полетят с полки на пол. Часть из них, действительно, явно не предназначались для продажи, девица просто слушала их сама. — Платить не придется. Считай, подарок.       Глаза продавщицы загорелись. Рука замерла — вытянутый палец на пластиковом боку коробки.       — О, я могу сделать микс! Одна сторона The Beatles, другая Queen!       Ханзи подумал, что, возможно, имеет смысл обзавестись поводом вернуться в лавку и спросить девушку еще раз. Вдруг, Рай объявился бы за это время — а она теперь знает, на кого обращать внимание, и готова помочь.       И потом… музыка в машине, пожалуй, действительно немного разогнала бы скуку в пути.       — Я зайду через пару дней. Спасибо.       «Ah, look at all the lonely people…» — начал заново проигрыватель.       Ханзи направился к двери, еще окутанный звуками музыки, и только голос продавщицы, заглушая Леннона, остановил его. Ладонь замерла на ручке.       — Как зовут-то тебя, чтобы я знала, как надписать кассету?       Он подумал мгновение-другое, не уверенный, что разумно называть свое настоящее имя… С другой стороны, его и так знали в округе как «ищейку Герхардтов», а так не представишься. Хорошенькой (пусть несколько глупенькой) девушке, во всяком случае.       — Ханзи, — признался он, сам внутренне изумленный тем, как легко это вышло.       Девушка удовлетворенно кивнула и зашуршала карандашом, выводя на бумажной бирке кассеты буквы. Затем, не поднимая головы, из-под растрепанной светлой челки вскинула глаза на Ханзи, чтобы убедиться, что он еще не ушел. И улыбнулась:       — А я Шейна.       Он кивнул, и вышел за дверь раньше, чем улыбка Шейны погасла. Без искреннего намерения вернуться. Внутри уже твердо зная, что вернется.       Единственный закон, который существует в каждом уголке вселенной — это закон притяжения.              На следующий день Шейна дважды ловила себя на том, что то и дело витает в мечтах. Не разгадывает кроссворд, как привыкла ежедневно, заменяя этим любое другое саморазвитие, все равно недоступное, а пялится в окно, грызя карандаш. Глупо это было, потому что не первый раз она болтала в лавке с импозантным мужчиной, и каждый раз они обменивались многозначительными фразами, но штука была вот в чем — большинство из них Шейна больше никогда не видела. И пару раз случалось такое, что те мужчины снова заходили, но под руку с женой. Так что глупо было раскатывать губу.       Но Шейна все равно не могла взять себя в руки. Она воображала, как они могли бы танцевать под «Sweet Caroline» Нила Даймонда и «Diana» Пола Анки, пусть зная, что этого никогда не случится. Она таращилась на дверь, улыбаясь в размягченном настроении и сладко вздрагивая каждый раз, как только звенел колокольчик.       Однако дождалась она вовсе не вчерашнего гостя.       Когда в лавку вошли двое мужчин, Шейна почувствовала, как против воли напрягается всем телом.       Третий, их друг, остался стоять у входа. Длинный лысый мужичок, чем-то напоминавший Шейне ее дядьку Зеда. Слишком пузатый, чтобы пригодиться иначе, нежели стоя «на шухере».       Она подняла глаза от кроссворда, и хоть не выпрямилась, поняла, что стоит держать ухо востро.       Один из вошедших был тощий, плохо выбритый — одного возраста с самой Шейной, должно быть. Шейна слышала, как к нему обращались: Джимми Джеймс. Другой — пониже ростом, покрепче. И старше, лет сорока, если судить милосердно, или пятидесяти, если не думать, что его лицо преждевременно наградил морщинами самогон. Волосы он расчесывал по-киношному, кому-то подражая, но Шейна с первого взгляда поняла, что за человек перед нею. Что за люди. Она среди таких выросла.       «Благослови тебя бог, миссис Робинсон» — ныл проигрыватель за спиной Шейны.       Она напряженно смотрела на то, как двое мужчин приближаются к ней. Пусть я окажусь не права, взмолилась Шейна, невольно стиснув карандаш так, что костяшки пальцев побелели. Пусть купят какую-нибудь ерунду и проваливают.       «Это маленький секрет, дело между Робинсонами.»       — Привет, малышка. — Приземистый мужик облокотился на прилавок. — Сообрази-ка нам журналец с голыми бабами, на твой выбор, и по пачке сигарет на каждого.       Шейна боялась отвести от него взгляд и надеялась, что руки у нее не дрожат. Не глядя, что берет, она схватила со стойкий ближайший журнал из «порнушного угла», шлепнула его перед клиентом, затем поверх положила две пачки сигарет. И не успела убрать руку, как ладонь мужика легла сверху, сжала ее запястье, вминая в коробку.       — Вы свои сигареты сломаете, — пробормотала Шейна, еще надеясь, что эти двое просто расплатятся и уйдут, и третьего своего заберут.       — Ай-яй, зайка, ты же не думаешь, что мы тут за покупками заскочили? Прошел слушок, что какой-то волчок дунул, и крыша с твоего соломенного домика отвалилась.       — Я не понимаю, — солгала Шейна. — я здесь совсем недавно работаю…       — Такое роскошество и без присмотра. Я про магазин. Хотя ты и сама та еще молочная коровка, — Он протянул свободную руку к ее груди и рассмеялся, когда Шейна отпрянула. — Да ладно, тебя поди кто только не щипал, не играй неженку.       — Кутер, может, ну ее? — Джимми Джеймс вытирал длиннопалые руки о тощие бедра, явно нервничая. Может, это было его первое дельце. Максимум второе.       — Да ладно. Подождем, пока до нее дойдет. Вижу, ты любишь загадки, — Кутер указал подбородком на заполненный до половины кроссворд. — так давай за каждый неправильный ответ я буду ломать тебе по пальцу.       Он сжал ее руку, заставляя мизинец выгнуться так, что Шейна ахнула от боли. Кутер ждал, чтобы она поняла: с нею не шутят.       — Итого, ты можешь давать неверный ответ десять раз. Если ты упорная. А потом я подумаю, на что мне перейти, чтобы ты перестала вести себя как дура.       И как только Кутер с первого взгляда понял, что перед ним упрямица? Шейне было бы разумнее ответить, что она поговорит с тем, кто дал ей эту работу — потому что не она, очевидно, владела лавкой. И на какое-то время незваные гости оставили бы ее в покое. Но она порой просто не могла с собой совладать. Так уж ее вырастили.       — Я в ваших услугах не нуждаюсь.       Свободная рука Кутера легла на ремень, приподнимая край куртки. Шейна видела блеск револьвера.       — Придержи ядовитое жало. Я был во Вьетнаме, сука!       — О, и как? Сколько женщин, стариков и детей убил? — Она сжала зубы в невольном оскале презрения. — Ты горд этим, мудила?       Кутер от ярости позабыл даже, что должен делать Шейне больно. Только придвинулся к ней, так что брызги его слюны попали ей на лицо.       — Я защищал свою страну, пока ты сидела на жопе! Тварь неблагодарная!       — О, я вижу. И теперь ты приперся меня защищать? От чего, от выручки? — Шейна издевательски расхохоталась. — Ну как, может, что-то предложишь? Типа, ты берешь пять процентов, а взамен обещаешь меня защищать от других банд? Нет? А что так, у тебя ни нюха, ни авантюрной жилки?       — Мы берем все, тварь ты тупая, а взамен — я не прострелю тебе башку.       Джимми Джеймс смущенно отвернулся, ковыряя стойку с открытками. Может, это была не первая его вылазка в поля, так что он знал, как обычно все оборачивается. Во всяком случае, когда его товарищ при оружии. Шейна не гадала. Она воткнула карандаш Кутеру пониже запястья, без надежды, что сделает по-настоящему больно. Однако Кутер взвыл, и наотмашь ударил ее по лицу, не выпуская револьвера, так что она получила в висок рукояткой и рухнула на пол.       Джимми Джеймс крякающе хохотнул. Смущенно, точно хулиган, наблюдающий, как дети постарше поджигают хвост коту, но не решаясь присоединиться.       Поднялась из-за прилавка Шейна уже с обрезом в руках. Хозяйка лавки предупреждала ее на счет того, что время от времени будут поступать предложения, от которых без огнестрела не откажешься.       — Револьвер на пол. Бросай, — скомандовала Шейна.       Однако несколько секунд, что она потратила на то, чтобы проморгаться от боли, иначе расставили фигуры на доске. Перед нею стоял Джимми Джеймс, а Кутер подбирался сбоку.       — Стоять, или я ему мозги вышибу!       Шейна видела, как забеспокоился на улице «Зед», но качнула дулом обреза, чтобы тот без слов понял: она кого-нибудь грохнет, и если надо, витриной пожертвует. Стекло можно новое вставить, и задешево, хорошо «Зеду» об этом помнить.       — Давай, валяй, у меня таких шпанят полон район, — сказал Кутер и рискнул приподнять руку с револьвером.       — Я все слышу, — грозно сказала Шейна. Ее палец напрягся на спусковом крючке.       Но и только.       Она замерла, чувствуя, как гудит в ушах кровь. И через это гудение слышен голос отца: «Вали его, ты что, тряпка? Ты тряпка, Шейна?»       Но она просто не хотела за ним повторять. Она не хотела ни в чем походить на отца, потому что с этим она не могла бы жить. Она не хотела быть из тех, кто запросто причиняет боль другим. И ее палец на спусковом крючке не двигался… добрых три секунды.       И этого оказалось достаточно, чтобы Джимми Джеймс неожиданно выбил обрез у нее из рук, двинул локтем в лицо и, схватив за волосы, опрокинул на прилавок. Шейна чувствовала, что нечто упирается в нее сзади, и не знала, о чем помолиться: чтобы это оказалась пушка или член.       Кутер держал ее сзади, а Джимми Джеймс спереди. Теперь, под задравшейся курткой, Шейна видела, что у второго тоже за поясом револьвер.       Она лежала лицом на прилавке, прямо на своей газете, и могла видеть край витрины перед собой. И вот какой-то блик, какое-то смутное отражение заставило ее чуть-чуть двинуться, посмотреть на дверь… она не сразу поняла, что сбылось то, о чем она грезила все утро. К ней пришел тот интригующий мужчина, для которого она записывала кассету. Припарковал свой пикап на другом конце улицы и шел по тротуару. У Шейны захватило дух. Она дернулась, и Кутер вжал ее в дерево плотнее — рукой голову, и бедра своими угловатыми бедрами. Они с Джимми Джеймсом переговаривались, склоня друг к другу головы поверх ее тела, но Шейна не прислушивалась. Просто не могла, отдав все свое внимание иному.       «Oh What a Guy!» — намурлыкивала за ее спиной Морин Эванс с пленки.       Шейна видела, как «Зед» подается к Ханзи, полный напыщенной насмешливости, и получает кулаком в зубы. Голова «Зеда» стукается о дверной косяк, а затем он вытягивается во весь рост на мостовой. Звенит колокольчик, дверь распахивается.       И — еще быстрее, еще — половину движений Ханзи Шейна и не видела. Только поняла, что Джимми Джеймс приложился лицом о прилавок прямо рядом с ее головой и сполз на пол. Охая, но не имея сил подняться. Ханзи скосил на него глаза и пнул для верности. Может, даже придержал ногой, чтобы не поднимался: точно неживой предмет, который может снести ветром.       — Твоя сучонка? — Кивнул Кутер на Шейну. Она видела смутное движение в расплывчатом далеком отражении в витрине. — Или, скорее, это ты ее?       — Только без мокрухи, — прошептала Шейна, несмотря на то, что находилась не в положении, в котором возможно выбирать. И раздавать советы.       Тем не менее, Ханзи едва заметно прикрыл глаза, вздохнул и кивнул Кутеру, указывая куда-то подбородком.       — Обернись…       — Э нет, со мной такие шутки не проходят.       — Обернись, — терпеливо повторил Ханзи. — И взгляни справа вверху на доску объявлений. Прямо над листком про пропавший велосипед будет фото молодого человека. Это Рай Герхардт. И это место принадлежит ему.       Кутер бросил торопливый взгляд за плечо.Вряд ли он успел хоть что-то рассмотреть как следует. Но это было и не важно. Достаточно было прозвучавшей фамилии: Герхардт. И индейца перед ним. Шейна почувствовала, как руки исчезают с ее тела.       — Никого из Герхардтов ты расстраивать не хочешь, — сказал Ханзи утвердительно.       — Никого из Герхардтов я расстраивать не хочу, — подтвердил Кутер.       В пикапе Ханзи лежала закопченная пряжка с ремня Рая, но бандитам об этом знать было необязательно. И сами они пронюхать еще долго не смогли бы.       Джимми Джеймс поднялся с пола, опасливо поглядывая на Ханзи, и поковылял к двери. «Зед» на улице уже пришел в себя, хоть пока и держался за голову. Шейне показалось, что меж пальцев у него сочится кровь.       Последним отступил Кутер. Даже прикрыл за собой дверь — наполовину испуганно. Наполовину насмешливо — напоказ. Но главным было то, что он свалил и дружков своих забрал. По дороге, покряхтывая, прокатился видавший виды грязный желтый пикап.       Шейна присела на корточки, поднимая рассыпавшиеся с полки кассеты. Кутер задел одну и повалил все, когда бросился на Шейну, пытаясь схватить. По крайней мере, товар не пострадал, насколько можно было судить. Что-то поднять, что-то отряхнуть, но ничего из зарплаты у Шейны не вычтут. Она вообще могла держать произошедшее в секрете.       Ханзи посмотрел через пыльную витрину на опустевшую улицу.       — Они вернутся.       — Нет, вряд ли. Ты их здорово напугал. — Шейна прикусила губу. Да, так и есть. Но придут другие. И еще, и еще, и так без конца, пока они не победят. А победители перегрызутся со следующими претендентами.       Где-то в процессе они могли бы потерять из уравнения ее, потому что — Шейна прекрасно понимала — она приложение к лавке. Не наоборот.       Она подумала, что, может, настало время пойти отплакать по неслучившейся нормальной жизни — прошлое будет нагонять ее раз за разом. Зря она думала, что у нее получится. Везде всегда будет одно и то же.       Но это могло подождать. Такие вещи не предназначены для чужих глаз.       Шейна перевела взгляд на Ханзи. Она хотела бы броситься ему на шею, и с другим парнем так бы и поступила. Но теперь стояла, не в силах двинуться.       — Спасибо. — Выдавила она тихо и поморщилась, когда губа заныла.       — Почему не выстрелила? — Деловито и ровно спросил Ханзи.       — Принципы.       — Ты могла пострадать. Даже погибнуть.       — Типа, в этом суть. — Шейна пожала плечами. — Цена принципов.       Он протянул руку, и раз уж она не отшатнулась, коснулся ее губы большим пальцем, осматривая. Цела снаружи. Изнутри зубы чуть взрезали кожу. Бывает.       — Заживет. — Сказал Ханзи, осматривая ранку прищурясь, чуть запрокинув голову.       — Знаю. Не первый раз.       Она слабо улыбнулась, и он отдернул руку, понимая, что и так слишком долго касался Шейны.       — Если хоть раз еще тебя тронет…       — Нет. — Оборвала его Шейна, не дослушав. — Я не пойду в полицию. Такие девушки, как я, этого не делают. Мне вообще внимание ни к чему.       Ханзи едва слышно вздохнул: он не это хотел сказать, но она уж как знает. Он подумал, что стоило бы застрелить ублюдка. Тогда тот бы не успел сделать Шейне больно, а его дружки поняли бы, чего стоит грубость в неправильном месте, в неверное время. Грубость в адрес девушки, которая ничем такого не заслужила.       Нет. Если бы он застрелил козла, его дружки бы всего лишь вернулись сюда с жаждой мести. И Ханзи могло уже не оказаться рядом, чтобы помочь Шейне.       С другой стороны… в его воображении возникло дикое представление, что вообще-то он мог бы забрать Шейну. Из этой лавчонки. Из… из Миннесоты. Может быть.       А, какая чушь. Что он мог ей предложить?       Что она могла ему предложить, в конце концов?       — Ну… как насчет киношки вечером? — Запинаясь, сказала Шейна. — У тебя как с бензином? В драйв-ине сегодня можно глянуть «Ужас Амитивилля» и «Путешествие в ад».       Ханзи хотел спросить: «я что, похож на человека, который смотрит кино?», но не стал, прекрасно понимая, что не похож. Однако это не значило, что он не хотел в кино. С Шейной.       — Где мне забрать тебя? — Спросил он. Требовалось сперва уладить еще одно дельце.       Она назвала адрес.              На ней были высоченные красные сапоги — тем не менее, неспособные закрыть ноги до подола юбки. Симона на ее фоне показалась бы монашкой. И воплощенной грацией. Шейна не умела ходить на каблуках, и размахивала сумкой, чтобы держать равновесие, прыгая по тротуару, как овсянка.       И, черт, в этом было что-то очаровательное. Что-то подлинное. Что-то честное в позабытой попытке выглядеть не той, кем она является. Она постаралась — а потом махнула рукой, вот какое создавалось впечатление.       Шейна забралась на пассажирское сиденье, скорее растрепанная, чем умело завитая, и раскрасневшаяся то ли на осеннем ветру, то ли от предвкушения.       — Показать дорогу? — Она улыбнулась, стрельнув на Ханзи глазами.       — Я знаю. — Он все дороги знал, что уж.       Шейна провела рукой по приборной панели странным движением, точно закрывала глаза покойнику, вздохнула, затем достала из сумочки кассету и вставила ее в приемник. Точно. Ее микс, записанный для Ханзи.       Он подумал о том, что пару часов назад выполнял грязную работу для Герхардтов, а теперь сидел с девчонкой в драйв-инн. Девчонкой, лет на десять его младше, с зазывно расстегнутой — не по погоде — блузкой.       Что бы она сказала, если бы догадывалась? Что там у нее были за принципы, хотел бы он знать. Но с каких это пор его работа казалась ему хуже любой другой?       Ханзи не смотрел на Шейну, но ее запах — дешевые сладкие духи, дешевый шампунь, просто забавный аромат ее кожи, выдающий, что кое-кто пьет слишком много химозной газировки — не давал ему забыть, что она рядом.       По крайней мере, ему никогда бы не приказали ее убрать. Ханзи почувствовал, что даже рад, что не обнаружил никаких следов Рая в лавчонке, никакой связи. Шейна была человеком со стороны, которая никак не будет замешана в грязных делишках Герхардтов.       Он вдруг остро ощутил, что эти сапоги, эта расстегнутая блузка и неумелая завивка — это адресовано ему.       — Ты из Канзаса, да? — Спросил Ханзи равнодушным тоном. На деле ему было действительно интересно.       — Типа того, — Шейна вздохнула, не отрывая взгляда от экрана. — Округ Расселл.       — Тебе не было жалко оставлять свою семью?       — Пишу им письма. Без обратного адреса. — Шейна повернулась к Ханзи. — Не подумай, что я сука какая-нибудь. Просто не хочу жить, как они. Я ведь не обязана это делать, верно?       Она снова взглянула на экран.       — И я не хочу дать им шанс меня заставить.       — Ну… Так подумать… Они дали тебе все…       Она вздохнула так громко, что он предпочел не продолжать. Несколько секунд Шейна молчала. Затем произнесла:       — Как ты рос?       — Ты не хочешь знать.       — Хочу, если спрашиваю. Ты говоришь, на самом деле: я не хочу тебе говорить. Ладно. Но, возможно, ты знаешь, как и я, как оно бывает. Семья тебя кормит, поит, но на деле полагает, что вырастила себе то ли свинюшку на продажу, то ли ломовую лошадь. И единственный способ оставить это позади — буквальный. Ты валишь и расстаешься с иллюзией, что можешь их переубедить.       Она усмехнулась.       — «Иллюзия». В словаре нашла.       И не стала пояснять. Она сделала много открытий темными долгими ночами. Например, что простить человека проще всего, если вовсе о нем не думать. Как только ты оставляешь его, или их, многих их в прошлом, ты отпускаешь и свою обиду, потому что она теперь не больше, чем отпавший от ветки желтый лист.       Даже если ты сама отпала от ветки.       — И что, ты просто сбежала?       — Уехала на папкиной фуре. Вот это был номер! О, знаю. Я тебе, наверное, кажусь избалованной дурочкой, которая пороху не нюхала. Нет, ты этого не говорил, верно. Кажусь или нет?       Шейна улыбалась, повернув к Ханзи лицо, но он ответил совершенно серьезно:       — Нет.       Вряд ли девчонка из округа Расселл получала чего-то в изобилии. Разве что тумаков.       — У меня было много времени, целые ночи, чтобы обдумать. — Сказала Шейна медленно, почти нараспев. — Я приняла решение не второпях.       На экране в это время группа главных героев пыталась забарикадироваться в доме от кровожадных вампиров в надежде дождаться утра. На мгновение Шейну захватило кровавое действие. Создатели фильма не пожалели реквизита, надеясь как следует напугать аудиторию.       Наощупь она во тьме нашла руку Ханзи и сжала в тревоге.       — Не бойся. — Он обратил к ней лицо. — Монстры… выдумка, это людей стоит бояться.       — Я знаю. — Она вдруг показалась ему не столько испуганной, сколько искренней. Точно вскрытой ножом. — Но я не хочу.       Они смотрели друг на друга, смутно чувствуя, что происходит нечто особенное. Нечто не такое уж частое. Нечто прекрасное.       — Ты должна была убить того бандита, который к тебе лез. — Со всей серьезностью сказал Ханзи.       — Я не хотела проблем с полицией. — Ответила Шейна. — Пусть они не разматывают этот клубок.       Да, девушки вроде нее недолюбливают копов. И это всегда взаимно.       — Ты… ты же должна понимать, что твоя жизнь не стоит его. Ты бесценна.       Шейна порывисто подалась к Ханзи, закрыв глаза и приоткрыв рот. Но через несколько секунд, поняв, что ничего не происходит, открыла глаза и посмотрела на него озадаченно.       Тот выглядел сбитым с толку не меньше.       — Что ты делаешь?       Она заморгала, отпрянув от неожиданности.       — Ну, я не Дева Мария так-то. — Шейна разочарованно хлопала ресницами. — Ты мне понравился, я думала, я тебе тоже. Но окей, как хочешь. Просто смотрим кино.       Она подняла руки в примирительном жесте.       Они молчали до самых титров, но оба не запомнили, чем кончился фильм, погруженные каждый в свои мысли. Пальцев они уже не сплетали.       После Ханзи отвез ее домой. Как полагалось после свидания. Шейна выпрыгнула из машины, тепло попрощавшись, но не задерживаясь. Она не ждала поцелуя.       — Шейна! — Ханзи на мгновение повернул к ней голову. — Ты завтра работаешь?       — Я каждый день работаю, — отозвалась она.       — А ланч у тебя когда?       Она пожала плечами, держа открытой дверцу машины и глядя на Ханзи. Шейна не хотела уходить, она надеялась, что он спросит у нее что-нибудь еще. Но он не спросил. Он даже смотрел-то не на нее, а перед собой, на дорогу.       — Когда никого нет.              Он запомнил. Так что, когда пришел на следующий день, дождался, чтобы из лавки вышли посетители, и только после этого сам просочился внутрь. Стоял полдень. Ханзи перевернул табличку на двери, сменив «открыто» на «закрыто» и прошел прямо за прилавок к Шейне.       Она встала, озадаченно улыбаясь, не понимая, что происходит и что должно вот-вот произойти, но когда он привлек ее к себе, держа за талию и за затылок, подалась навстречу с пылкой готовностью. Что там, ее пальцы тотчас сжали его воротник и не хотели отпускать.       Он боялся, что будет с нею недостаточно нежен — женщины у него были, но определенного сорта. И не отношения. Для отношений не оставалось времени и никогда не было возможности. Но Шейна и не привыкла к нежности. Она первой толкнула Ханзи на груду нераспакованного товара и перекинула ногу через его бедра, тиская ремень в тщетной попытке поскорее расстегнуть — сначала его, затем, понимая, что не выходит, свой.       По крайней мере, у Шейны был какой-никакой опыт. Возможно, прямо в этой же самой подсобке.       Она разделась так быстро, как будто боялась, что ее добыча убежит; с той же торопливой алчностью суккуба вобрала его свидетельство желания в себя и выдохнула удовлетворенно, запрокидывая голову. Колкие кончики ее волос плеснули Ханзи по лицу. Она оседлала его задом наперед, впиваясь ногтями в его колени, что выдавало в ней привычку, в основном, перебиваться перепихами на сиденье фуры. Затем схватила Ханзи за руки, показывая, как ей нравится, заставляя его сжать ее груди.       — Нет, повернись, — сказал он, и это вышло у него грубее, чем ему хотелось. Но ее тело уже захватило его в плен, и он был бы не слишком расстроен, если б она не послушалась.       Однако Шейна приподнялась, неловко меняя положение, и, несмотря на заминку всего в несколько секунд, возвращение в нее показалось Ханзи концом долгого пути. Однако еще миг мучительного бездвижья — она взяла его лицо в ладони, наклоняясь. Глаза ее были грустнее, чем должны быть у девицы во время секса. В разгар столь пылко начавшегося соития.       — Поцелуй, как будто ты в меня влюблен. — Прошептала она, щекоча дыханием его ресницы, зарываясь пальцами в волосы.       Она вдруг подумала, что из этого может выйти нечто большее, чем короткая интрижка. Или нет, но она хотела бы, чтобы вышло. Не важно, как долго — лишь бы это хрупкое, прекрасное не покинуло их сейчас, не закончилось вот-вот.       Шейна наклонилась, снова его целуя. Для такого сурового мужчины у Ханзи оказалась неожиданно мягкая кожа. Нашла край майки на животе, повела вверх, хихикая в приступе любопытства. Она всегда хотела раздевать любовника, как разворачивают рождественский подарок, и так редко имела к тому возможность. Провела руками вверх по его телу, а он — по ее. Шрамы. Ладони натыкались на них тут и там. Она видела, как дернулся его живот, когда она задирала ткань. Но Шейну рубцы не пугали, своих имелось в достатке. Только много позже Шейна поняла, что дело было в другом. Она видела то, что больше никто не видел. Не кожу, не тело, но когда Ханзи запрокинул голову, она читала в его глазах, что он открыл ей то, что прежде никому не показывал. Может, потому что некому было.       Они вдруг вспомнили, что могут не торопиться. На этот раз. Нежно, грубо, как угодно — пробовать, пока хватит сил. Пока изнеможение не свалит их без сил на мятые коробки.              После Шейна вытерлась шарфом из ближайшей коробки, бросила скомканную ткань в угол подсобки и потянулась за бельем. Они с Ханзи оба привыкли сразу после раскатываться по разным углам, торопиться по делам, но теперь ни ему, ни ей не хотелось скорее бежать. Шейна вернулась на коробки, помятые теперь их бурными упражнениями в близости, сунула ноги в трусики, но когда привстала, чтобы поднять их выше бедер, рука Ханзи скользнула по ее телу, дошла до лопаток, спряталась под вьющимися крупными кольцами волосами.       — Останься.       Он хотел бы говорить мягче, но не умел.       Шейна бросила на Ханзи лукавый смешливый взгляд поверх бледного веснушчатого плеча.       — Надо было мне с самого утра взять выходной. Жаль, я не предугадала.       Я запомню ее такой, подумал Ханзи. С волосами, в беспорядке лежащими на голых плечах, с синяком на скуле. С ссадинами на губе, о которых знал только он, потому что она разрешила ему взглянуть.       Если понадобится, я оставлю о ней только память, и не больше, подумал он, водя рукой по ее голой спине, еще влажной, в интуитивно понятном жесте ласки. Он тревожился, что не будет знать, как с ней обращаться, но все пришло само.       И все-таки Шейна принадлежала другому миру. И в том смысле, что она росла в совсем других обстоятельствах. Нетрудно было догадаться — где-то в Канзасе.       Слишком наивная, недостаточно сообразительная, чтобы понять всю неуместность ее жгучего влечения к нему.       И в то же время она была символом чего-то совсем иного. Другой судьбы, и не такой уж плохой, если вдуматься.       — Чего ты хочешь?       — Тебя, — Она повернулась, зарылась пальцами в его волосы, целуя в губы, в щеки — одну и другую, точно в приветствии.       — Нет, в смысле… Вообще. В жизни. — Ханзи чуть отстранился, и Шейна поняла, что его настроение ушло. Это ее не расстроило, она была уверена, что их дикая случка в подсобке — первая из множества предстоящих им в будущем. Но паузой воспользовалась, чтобы натянуть через голову свитер. Лифчик она сегодня не надела, а может, и не носила никогда.       — Вообще? Работать в музыкальном магазине. Не как мой киоск, а настоящем. Чтобы только пластинки и кассеты. В красивых коробках. И гитара на стене.       — Почему не работаешь?       — Нужно ехать, нужно иметь образование. Чтобы на вечерние курсы пойти, это ж надо и деньги, и время. — Шейна поджала губы. — Но потом я обязательно как-нибудь соображу на этот счет.       — Придумала, куда поедешь?       — В Небраску, почему нет. Я туда гоняла.       Он нахмурился.       — Фуры. — Она всплеснула рукой, и он вспомнил их разговор в драйв-инн. — Самогон.       Она вновь обернулась на него, улыбаясь покрасневшими после стольких поцелуев губами. Подживающая ссадина горько-сладко саднила.       Однажды я уеду куда-нибудь еще, подумала она, это правда. Но пока могу с этим не торопиться.       — Ты же работаешь на Герхардтов, я права? — Шейна лукаво улыбнулась. — Ты не соврал. Я навела справки. Сопоставила факты.       Ханзи тяжело вздохнул, прижался щекой к ее горячей спине, закрыл глаза. Вот черт…       Он слышал лет восемь назад о том, что фуры в Харлан с самогоном перегоняет молоденькая хорошенькая блондинка, и так ловко у нее это выходит, всем на зависть. Говорили, фуру она способна провести «по ниточке». А потом разговоры прекратились. Ханзи подумал, что это потому, что девчушка перестала быть хорошенькой, в конце концов, дорога мало кого красит. Но теперь он видел, что она осталась… она была лучше, чем он себе воображал, слыша о той водительнице.       Он тоже сопоставил факты.              Он не обещал, что вернется. Не потому, что не хотел, но зная, что вывернуться оно может по-всякому. И для нее может быть лучше позабыть о нем, если обстоятельства вдруг станут хуже.       Они стали.              Шейна вынула из стопки газет одну, намереваясь, как всегда, убить время за разгадыванием кроссворда, но первая полоса заставила ее беспомощно задыхаться: там было фото, с которого на Шейну смотрело слишком знакомое лицо, уже любимое лицо, и ниже чернела, как само горе, подпись «разыскивается». Эти глаза, напечатанные на дешевой бумаге дешевой краской, два дня назад смотрели на нее, затуманенные страстью. Первые несколько мгновений Шейна отказывалась верить, что видит Ханзи. Но что ж, он работал на Герхардтов. А что она хотела? Такие как он, в итоге приходят к этому. Такие, как она — тоже.       Пялясь на газету, чувствуя себя неспособной двинуться, Шейна плыла в своих мыслях, так что пропустила момент, когда перед лавкой затормозила машина, и из нее выпрыгнули четверо крепких мужчин.       Старые знакомые: Кутер, «Зед». Еще один мужик, Шейна не разобрала, как его называли: кажется, Арло. Джимми Джеймса оставили на этот раз у дверей, на шухере. В прошлый раз тот, видать, зарекомендовал себя не лучшим образом. На этот раз Кутер не собирался убегать с поджатым хвостом.       Шейна подумала о том, что же ей делать. Она не предполагала, что ей, как в прошлый раз, будут объяснять. Хотя бы и на пальцах. Хотя бы и так, как это понимал Кутер.       Он на этот раз вообще не стал миндальничать, распахнул дверь, уже доставая из-под куртки ружье. Шейна нырнула за прилавок.       Ну конечно. Слухи дошли. Они знали, что она не станет давать копам повод размотать этот клубок — разрыть, кто она. А ее защитничек не рискнет показаться средь бела дня. Не говоря о том, что Герхардтам пока точно не до занюханной лавчонки в медвежьем углу Миннесоты.       Шейна выпила за обедом бутылку пива, и теперь чувствовала, какая это была дурная идея. Шейна не опьянела. Девушки вроде нее не пьянеют от такой малости. Но все-таки ее рефлексы ухудшились. Бросившись за прилавок, Шейна запнулась о табурет, стиснула зубы, игнорируя боль в большом пальце, но, чтобы удержать равновесие, пришлось схватиться за прилавок рукой. Шейна нырнула вниз за обрезом ровно в тот момент, когда в лавчонке прозвучал выстрел. Боль прошила ее ладонь, отдавшись до самого плеча, и от страха, и переполненная мучением, Шейна осела за прилавком, пытаясь понять, что происходит. Раненая ее рука непроизвольно дрожала.       Шейна понимала, что у нее едва ли пара секунд в запасе, но их придется потратить на то, чтобы продышаться, пока перед глазами не растают черные круги.       Она успела схватить ружье, когда Кутер склонился над нею, перегибаясь через прилавок. Но в то же самое мгновение, когда Шейна приставила к его лбу дуло обреза, зашедший ей за спину Арло схватил ее за волосы и намотал длинные пряди на кулак.       Худшим же было то, что Шейна так и не решила, из тех она, кто способен выстрелить, хоть бы и для спасения своей жизни, или же нет. И на решение у нее оставалось меньше секунды.              Ханзи вернулся за Шейной, еще не зная, что в точности собрался сделать: остаться с нею, бросив все? Или уговорить бросить все ее и увезти ее из Миннесоты?       Но во «Всякой всячине» он нашел только капли крови и отстреленный безымянный палец. Которому не носить отныне кольца.       И так всё и закончилось.       Или нет. Или Шейна знала, о какой белой церкви пелось в песне Дженис Мартин. И все еще могла провести фуру по ниточке, даже держа руль одной рукой. А для Ханзи никакая гора не была бы достаточно высока. Потому что хорошая девушка даже без пальца — все еще хорошая девушка.