Охота закончилась, но доволен ли охотник?

БЕЛОРУССКАЯ ССР. МИНСК. ВЕСНА 1945 г. Конечно, можно было бы сколько угодно уговаривать себя, что лежащий в одной из палат военного госпиталя матёрый разведчик и бывший полковник абвера Роберт Фибих, один из личных врагов. А ещё по нему, если не расстрельный подвал плачет, то уж точно тюрьма лет этак на пятнадцать, а то и больше, но постоянно находились какие-то сомнения. Как-то не получалось у Головина рассматривать полковника Фибиха только с чёрной стороны. Может этому способствовало ночное сиденье вдвоём весной сорок второго года в Полоцке, когда они мучительно ждали, чем же закончиться противостояние шефа гестапо и партизан отряда Трубникова? Впрочем, часть вины за бой у детдома лежала не только на полковнике, который пытался переиграть партизанского командира Трубникова, но, будем до конца честны, на директоре детдома Дашкевиче. Головин до сих пор поражался совершенно незамутненной директорской точкой зрения на всё. Все-то у него хорошие, все-то помогают. А уж как он, не особо таясь, ходил на встречи с Трубниковым — это отдельная песня. Именно из-за Дашкевича Головину и пришлось открыться перед Фибихом, точно зная, что полковник абвера скорее всего не упустит возможности подложить свинью шефу гестапо. Поэтому-то, в одну из апрельских ночей Головин и сидел на стуле и сквозь ресницы рассматривал сидящего напротив за столом Фибиха в расстегнутом кителе. У того был невероятно уставший вид. А потом под утро зазвонил телефон и они узнали, что у детдома идёт бой. Когда добрались к уже обгоревшему детскому дому, то полковник буквально прогнал Головина прочь, когда выяснилось, что Майзенкампф жив. В тот момент Головину вдруг нестерпимо захотелось остаться, но он понимал, что подставит себя и отряд. Неизвестно как поведёт себя Фибих, если он, Головин, то и дело будет путаться под ногами. По крайне мере, на первых порах. Майзенкампфа на самолёте вывезли в Германию. Партизаны рассматривали вариант, чтобы сбить самолёт. Но их отвлекли куда более насущные проблемы — новый шеф полоцкого гестапо закусил удила и устроил настоящий террор местным жителям. На всё это, едва сдерживая брезгливое выражение лица, взирал Фибих (Головин иногда наблюдал, что творилось в Полоцке). Взирал ровно до осени, когда всё-таки убыл в Берлин и до зимы сорок пятого Головин о нём ничего не слышал. Информация пришла совершенно случайно, когда один из наших разведчиков, прибывший «с той стороны», как бы между прочим сообщил, что бывший полковник абвера Роберт Фибих находится в одном из концлагерей на территории Германии и вполне вероятно его скоро казнят. В ответ на этакие новости Головин совершенно непроизвольно выпалил: — Как это казнят? Сидевший рядом с ним Трубников, озадачено посмотрел на него и уточнился: — Ты себя слышал, Андрей? — Слышал, — отрезал Головин. — Но с чего вдруг тебя обеспокоила судьба полковника Фибиха? Но Головин ничего не ответил, лишь весь оставшийся день курил одну папиросу за другой. Где-то через неделю пришла информация, что полковник Фибих был вроде как замешан в заговоре 20 июля 1944 года. Видимо Трубникова впечатлили возгласы Головина, да и участие абверовца в заговоре против Гитлера зачлось, и он решил узнать всё более подробно. Следующая новость Головину совсем не понравилась. Оказалось, что поправившийся Майзенкампф припомнил Фибиху провальную операцию по уничтожению партизанского отряда при помощи детей. Была информация, где Майзенкампф хвастался, что он ещё весной сорок второго заподозрил полковника в сливе информации и работе на русских и если бы не тяжелейшее ранение, то полковник оказался бы в руках гестапо гораздо раньше. После таких новостей Трубников и Головин сидели друг напротив друга и долго молчали. Решение, как ни странно, принял именно Трубников. Он передал в Центр информацию о содержащемся в концлагере Фибихе, а заодно предложил идею, что неплохо бы постараться вытащить бывшего полковника. Для чего? Например, по окончанию войны есть возможность заручиться поддержкой тех военных, кто смог как-то вывернуться после покушения на фюрера. Конечно сомнения, что фашисты поперёк горла Фибиху, были. К власти-то нацисты пришли легально и до поры до времени вермахт с абвером всё устраивало, пока не пошли войной на Советский Союз. Короче, Трубников как-то уговорил руководство в Москве и те дали добро на спасение полковника, если конечно ещё не поздно. Оказалось, что нет. Тот, через кого нашему разведчику пришла информация о Фибихе, держал руку на пульсе. Операция по спасению прошло удачно. Когда сильно исхудавшего, со следами пыток и находящегося без сознания Фибиха доставили из Германии в Минск, Головин прямо у самолёта задал Трубникову вопрос: — Почему? — Потому что ты бы себе этого не простил. — А он бы простил, — сердито проворчал Головин, наблюдая как осторожно врачи укладывают носилки с Фибихом в машину с красным крестом. — Кто знает, все мы люди. — Особенно это заметно было во время оккупации Белоруссии, — продолжал ворчать Головин, но в душе уже давно согласился со всеми действиями и доводами Трубникова. Бывший командир партизанского отряда «Москва», который фашисты не смогли разгромить за всё время нахождения на белорусских землях, понимающе ухмыльнулся в бороду и направился к другой машине. Головин пошёл за ним. Вскоре они прибыли к военному госпиталю и Головин терпеливо дождался пока Фибиха прооперируют, сделают перевязки и наложат гипс на кисти рук. И только потом, так и не пришедшего в себя Фибиха отвезли в здание управления НКВД Белорусской ССР, где его поместили в относительно комфортную комнату тюремного лазарета с решётками на окнах и переложили на кровать. Несмотря на то что прогнозы насчёт здоровья Фибиха были слабые, бывший полковник абвера всё-таки очнулся через пару дней. Часовой увидел и тут же доложил Головину. Не ожидавший такой прыти от пожилого человека, побывавшего в лапах гестапо, Головин почти бегом пошёл к тюремному лазарету. Впрочем, на тюрьму это было мало похоже — достаточно большие окна с решётками и даже занавески нашлись, чтобы их прикрыть. Когда майор Андрей Головин открыл дверь, то увидел что Фибих пытается сесть, неловко опираясь на загипсованную руку. Получалось с трудом. — Добрый день, герр Фибих, — поприветствовал Головин спину бывшего полковника. Немец видимо мысленно махнул рукой на попытки нормально сесть и откинулся на подушки. Ничего не меняется. Даже застенки гестапо не смогли изменить колючий характер Фибиха. — А норов-то остался, — насмешливо сказал Головин и предстал перед Фибихом. — Ходили слухи, что вы лишились голоса в застенках лагеря. Какое-то время двое мужчин молчали, а потом Фибих мрачно сиплым голосом констатировал: — Вижу, что вы живы, господин майор. Хм, голос не пропал. Значит, дурил мозги гестапо, старый лис? Головин сел в изножье кровати и уточнил: — Вы тоже. Он разглядывал Фибиха, словно не узнавая того, с кем тревожно ждал всю ночь, чем закончиться эвакуация детей из детдома. Сложно сказать, что же изменилось в Фибихе с того момента, когда он попал под замес после двадцатого июля сорок четвёртого года. Хотя кое-что могло и не измениться. Ни тогда, ни сейчас Головин не обольщался насчёт абверовца. Весной сорок второго было понятно, что немцу хотелось победы Майзенкампфа, чтобы избавиться от нахального русского разведчика. Но если б шефа гестапо убили, не очень-то бы он и сильно расстроился. Проблему с Головиным решал, наверное, по мере развития событий. Надо честно сказать, что Головин думал почти так же. Единственное, он очень в ту ночь надеялся, что дети не пострадали из-за глупости своего директора. Как всё закончилось, они с Фибихом узнали утром. Головин с горечью сосчитал шесть тел одних из лучших бойцов партизанского отряда. А к вечеру выяснилось, что при разминировании моста, через который планировалось увозить детей, погиб и минёр-подрывник. А сегодня, понимая, что отмолчаться не получиться, Фибих после паузы сразу взял быка за рога: — И зачем я вам теперь понадобился? Если для суда, то лучше просто пристрелите. «Чтоб тебя!» Головин непроизвольно сжал загипсованную кисть руки Фибиха и как-то успокаивающе сказал: — Зачем так мрачно? Для начала вы должны поправиться. Угу, нашёл, кому говорить! Судя по взгляду Фибиха, тот ничего хорошего не ждал. Вообще-то, он верно думает — вряд ли кто-то по доброй воле согласиться так просто списать Фибиху его грехи. Внезапно Фибих как-то тихо выдохнул, словно из него воздух выпустили, и демонстративно отвернулся к окну. Надо же. Какие мы впечатлительные! — Право слово. Злиться нужно нам за то, что ваши войска пришли сюда убивать, — с горечью заметил Головин. Чёртов немец демонстративно отмалчивался. Головин невольно припомнил, когда впервые увидел начальника полоцкой школы абвера. Это было дня за два до того, как Трубников торжественно-беспокойно сообщил о том, что операция по внедрению Головина в детдом под видом учителя немецкого языка утверждена наверху. Главное, успеть вывезти детей до того, как шеф гестапо даст отмашку на уничтожение детского дома или на отправку детей в госпиталя, чтобы выкачивать у них кровь для раненых солдат вермахта. Так вот, Фибиха он, Головин, встретил в момент, когда заложил взрывчатку в здание школы абвера, чтобы прошедшие обучение не смогли отправиться в советский тыл для подрывной и диверсионной деятельности. Слегка прихрамывая из-за неразношенных сапог, Головин прошёл мимо напыщенного генерала и невысокого худощавого полковника, напоминавшего хитрого лиса. По дороге Головин успел почти машинально ответить приветствие адъютанта полковника. Взрыв раздался тогда, когда русский разведчик свернул за угол и постарался почти бегом уйти через ворота. Интересно, полковник с генералом успели войти в здание? Ответ пришёл утром, когда выяснилось, что полковник Фибих остался жив, впрочем, как и генерал. Головин испытал невероятное облегчение. С чего бы вдруг? Молчание уже затягивалось до неприличия. Понимая, что Фибих так и будет упрямиться, Головин с усталой вежливостью пожелал: — Поправляйтесь. Внезапно Фибих повернулся к нему и, судя по всему, хотел задать какой-то вопрос. Головин сразу понял, что он хочет узнать и поэтому ответил: — Советские войска уже в Берлине. Но эту реплику Фибих не мог не ответить и он едко констатировал: — Добрались. — Сомневались? — сразу подобрался Головин. — После сорок второго года — нет, — отрезал Фибих и снова отвернулся к зашторенному окну. Головин поднялся, открыл дверь и тихо сказал: — Всё же я надеюсь, что последствия допросов, не так сильно скажутся на вашем здоровье. До встречи. Закрыв дверь, Головин не понимал, что делать дальше. На его резонные вопросы, руководство отмахивалось — делай сам, как считаешь нужным. Да и куда руководству ещё с бывшим абверовцем возиться — всякие недобитки до сих пор козни строят. Не успеваешь потери в людях считать. Молчаливое противостояние между советским разведчиком и бывшим полковником абвера продолжалось чуть больше недели. На самом деле внутренне раздражение на полковника копилось у Головина с сорок второго года. С момента, когда он открыто заявил Фибиху, что у него нет никакого шанса избежать контакта и работы с ним. Фактически пришлось если не наорать, то хотя бы жёстко вразумить пытавшегося достать пистолет немца. Последним аргументом (хотя какой это для фашиста аргумент!) стала возможная гибель детей и то, что за это преступление придётся отвечать. Что-то решив про себя, Фибих смирился с присутствием Головина, по крайне мере так казалось. Он лишь раз позволил себе вспышку эмоций. Это когда Головин под утро сказал, что это детей, а не абы кто. Ответом ему было буквально сунутый под нос фотопортрет фюрера в младенческом возрасте. — «И этот?» — раздражённо вопросил Фибих. — «Нет, этого уже поздно воспитывать — вырос мальчонка», — ответил тогда Головин. А тут, то ли день с утра не задался, то ли односложно отвечающий на вопросы Фибих вывел из себя, и Головин дал волю своему гневу. Поток слов, обвиняющих немецких захватчиков и палачей в общем и Фибиха в частности, длился минут пятнадцать. Фотографии, запечатлевшие преступления фашистов на белорусской земле веером упали на кровать, на которой всё ещё лежал Фибих. Наконец Головин выдохся, налил себе воды, выпил и буркнул: — За слова извиняться не намерен, а за эмоции простите. Ответом ему тихий смех Фибиха. — Что такого смешного я сказал? — возмутился Головин. — Ничего. Я просто долго ждал, когда вы, наконец, всё мне выскажете. Вам этого очень хотелось ещё с той ночи, когда мы с вами ждали у моря погоды. Головин хотел было ответить, но потом мысленно махнул рукой. Ведь всё, что сказал Фибих — правда. — Скажу вам честно, господин Головин, ваше тягостное молчание выводило меня из себя. — Ваше тоже, — пробурчал в ответ Головин, собирая фотографии. Его занятие прервал Фибих, попросив: — Оставьте. Я посмотрю. — Вам нельзя, — невольно отреагировал Головин. — Почему? — Ещё с сердцем плохо станет, а мне отвечай. — И всё? — делано удивился Фибих, рассматривая одну из фотографий. — Хорошо. Тогда слушайте. Это я дал разрешение. Чтобы дети прошли по мосту. Причина проста — понял, что мост хотят взорвать. Ваши партизаны, господин Головин, могли бы не столь сильно сверлить взглядами мой затылок. Головин вспомнил погибшего минёра. Фибих тем временем продолжил: — Потом мне не давал покоя молоденький полицай из местных. Что-то в нём было не то. А когда я увидел его обгоревшее тело у руин детского дома, то всё окончательно встало на свои места. Как воочию перед глазами Головина предстал и Фёдор — голубоглазый, молодой, полный сил и надежд парень. Головин хотел было что-то сказать, но Фибих его остановил. — Дайте мне сказать. Все продукты из детского дома тоже я приказал вывезти. Манфреду это не понравилось. Он жалел детей, но думал, что и я и вы ими прикрываетесь. Головин поиграл жвалками. — Вот и вам уже не нравится. Да, мне нужно было, чтобы Трубников сам вышел на директора. Судя по всему, он и вам проблем доставил не мало. Те погибшие партизаны — это следствие его ошибок. — Он всего лишь учитель и не всегда мог предсказать, что получиться. — Учитель? Да у детей голова больше работала. И последнее. После подрыва моста, где погибла почти вся зондеркоманда, именно я дал совет Майзенкампфу насчёт расстрела детей. Головин сел в изножье кровати и сухо спросил: — Для чего вы мне это говорите, герр Фибих? Думаете, я со злости расстреляю вас прямо тут или немедленно отдам под трибунал? — Нет. Я хочу, чтобы вы перестали фантазировать насчёт моих принципов и характера. Я такой, какой есть. — Вы о чём? — не понял Головин. Вернее, понял, но было что-то ещё. Фибих задумчиво прикусил губу и молчал. Когда же пауза слишком затянулась, он наконец-то проронил: — Вы извините мне мой испорченный ум. В общем, мне Майзенкампфа за глаза хватило ещё в сорок втором. Ну а в сорок пятом он был несколько несдержан. «Так!» Нормальные мысли кончились. Теперь Головин понял, какой ещё подтекст был в словах Фибиха. От одной мысли, что этому недобитому фашисту пришла в голову всякая дрянь, хотелось прямо сейчас влепить ему пощёчину. Едва сдержался, понимая, что Фибих может это принять за нечто иное. Разумеется, Головин знал, что сотворил оберштурмбанфюрер Майзенкампф с абверовцем в концлагере. Читая строки документов, Головина аж затошнило, но сейчас чувствовалось, что Фибих специально выводит его из себя. — Прекратите немедленно ваши инсинуации, Фибих! — жёстко припечатал Головин и уже спокойнее продолжил. — Не стоит сравнить советские органы безопасности с фашистскими. — Я не хотел вас обидеть. Просто ваш взгляд… — Это всего лишь участие и ничего более. Какие же вы в Третьем рейхе… Головин не закончил фразу. — Вы хотели сказать «испорченные»? — уточнился Фибих. — Вы серьёзно думаете, что я поверю в ваше участие ко мне, врагу? — Думайте что хотите! — немного обиделся Головин. — Хотя разное случалось, когда немецкую армию гнали на запад. Иной раз зайдёшь в деревню, а там уже местные свой приговор вынесли, а иногда и наоборот. Головин вновь замолчал, а потом всё-таки спросил: — А почему Майзенкампф так поступил? Понимаю, вопрос несколько глупый, но мне хотелось знать на него ответ. — Потому что у него была власть и сила. Он делал, всё что хотел. А вообще это со времён первых германцев повелось. Они часто унижали захваченного в плен врага таким способом. — Гадость какая! — поморщился Головин. — Согласен. — Неужели вы могли подумать, что я похож на ваших предков или Майзенкампфа? Фибих скривил губы, потом уставился в одну точку и монотонно произнёс: — На самом деле Майзенкампф хотел этого с весны сорок второго. В ту ночь, когда ваши подбили самолёт, в котором везли секретные документы в Берлин, он предпринял неудачную попытку. Я знал, что ему было нужно, но я слишком стар и консервативен для подобных вещей. Да не такой уж ты и старый. Головину вспомнилось, как врачи обрабатывали раны. Бывший полковник хоть и был сильно исхудавшим, и на нём живого места не было, но сложение тела было пропорциональным. Головин прочистил горло. — Не смущайтесь, господин майор. Разумеется, я не настолько ханжа и в моей жизни бывало всякое. — Но гестаповец в эти планы не входил, — задумчиво проговорил Головин поднимаясь. — Нет. Разговор уходил не в то русло и надо было прекращать словоблудие. Головин забрал все документы, кроме фотографий, попрощался и вышёл. Когда же он вновь прибыл в тюремный лазарет для разговора с Фибихом, то застал его мрачным, словно туча. — Я так понимаю, вы все фотографии посмотрели? Ответом ему был слабый кивок. — И вы не знали? А в Полоцке разве вы не были в курсе, что творили и Майзенкампф и новый шеф гестапо? — В курсе. Мало того, сам иногда им приказания. Вы это хотели услышать? — Не надейтесь, герр Фибих, вы от меня так просто не отделаетесь, — предупредил Головин и уселся за стол, раскрыв папку. — Да я и не надеюсь. Но хочется конкретного ответа на вопрос — что вам от меня нужно? Головин оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на Фибиха. Может уже пора частично раскрыть карты? БЕЛОРУССКАЯ ССР. ПОЛОЦК, 1946 ГОД. Двинский детский дом, несмотря на разруху после страшной войны, сиял новыми стенами из кирпича и целыми стёклами на окнах. Здание начали строить едва освободив Белоруссию от фашистов. И пусть там было всего два этажа, но детей в нём было гораздо больше, чем до войны. Директором по-прежнему был Николай Яковлевич Дашкевич. Этот неугомонный человек настоял, чтобы дети вернулись обратно после эвакуации уже в марте сорок пятого года. Тогда как раз здание подвели под крышу. Теперь в дело включились подросшие дети и новенькие, успевшие появиться за время оккупации. Сейчас, в мае, возле детдома цвели уцелевшие вишни и яблони. Аисты свили гнездо на колесе от телеги, которое прикрепили к столбу, и оглашали щёлканьем клювов всё округу. Головин ждал Фибиха у машины — они ненадолго заехали в двинский детский дом. Разумеется, немец совершенно не горел желанием туда ехать, но Головину удалось заманить его под предлогом навестить могилу Рогаса. Вернее, то место, где его похоронили. При освобождении Полоцка времени на церемонии с могилами не было. Головин не пошёл в детский дом, а лишь перебросился парой слов с Дашкевичем, который спустился к подъехавшей машине. И вот теперь, Головин видел, как Фибих подошёл к молодой учительнице музыки Ольге, которая стояла на пригорке и задумчиво смотрела вдаль. Между ними состоялся короткий диалог и Фибих быстро спустился вниз. Поравнявшись с Головиным, он сухо констатировал: — Вы ей так и не сказали, о том, что он погиб. — Пытались. Она не стала слушать. ШВЕЙЦАРИЯ. ЦЮРИХ, 1948 год Фибих задумчиво смотрел на лежащего в бессознательном состоянии Майзенкампфа и ждал, пока тот очнётся. Ладони зудели, чтоб задушить мерзавца своими руками, но, по сути, они оба «хорошо» проявили себя во время войны. Чуть поодаль у окна примостился поджарый русский, чьи льдистые серые глаза внимательно смотрели за всем что происходит вокруг. Когда-то он служил на флоте, а во время Второй Мировой стал причиной перевода Майзенкампфа из Парижа в Полоцк. Фибих выкурил уже две сигареты, хотя ему было нельзя, когда Майзенкампф пошевелился. Его взгляд казался слепым и поэтому Фибих не утерпел и произнёс: — Честное слово, Генрих, я не думал, что вы такая барышня. После этих слов Майзенкампф наконец смог взять себя в руки и сфокусировать взгляд. Он с ужасом уставился даже не на Фибиха, а на сидящего позади него русского. БЕЛОРУССКАЯ ССР. ПОЛОЦК, 1949 Г. В дворе Двинского детского дома было шумно: мальчишки гоняли в футбол, а девочки — в догонялки. Лето — лучшая пора детства. К воротам медленно, опираясь на трость, шёл молодой человек. Его красивое лицо не портили даже шрамах от ожогов. Взгляд голубых глаз светился надеждой. Завидев его, к воротам подбежали несколько мальчишек и наперебой спросили, кого он ищет. Тот ответил и тут же несколько ребят бросилось к детдому, оглашая двор криками: — Ольга Сергеевна! Ольга Сергеевна! Это к вам! Из окна на первом этаже выглянула молодая женщина в тёмно-синем платье с кружевным воротничком и узнала причину криков. Когда же она посмотрела в сторону ворот из её рук выпала наполненная водой ваза и разбилась. — Фёдор, — прошептала она. За всем этим наблюдали двое мужчин, стоя чуть в отдалении от ворот, под сенью раскидистой ивы. — Вы не могли мне сразу сказать? — сердито выговаривал один другому. — Вы уже не в первый раз задаёте мне этот вопрос, господин Головин, — насмешливо отвечал Фибих. — Отвечу ещё раз. Вы не спрашивали про вашего внедрённого агента в ряды полиции из местных. Нет, когда-нибудь Головин точно не удержится и Фибиху достанется за всё.