Отречение

В будущих учебниках истории будет сказано: «услышав о дерзком предательстве подлого церковника Рене, Ронове выхватил кинжал, и тотчас всё было кончено. Несчастные соратники предателя-Рене ликованием встретили поступок Ронове». В будущих же героических сказаниях изложение будет куда масштабнее: «Ронове ещё раз повторил вопрос — не желает ли Рене отправить людей своих на помощь собратьям, как поклялся? Рене не удостоил честностью посланника и только и смог что солгать. Ссылаясь на ослабление в своих рядах, Рене рассчитывал присоединиться к армии Армана позже, когда он уже будет одерживать победу над Цитаделью, или же заключить мир с Цитаделью, когда армии Армана придётся отступать в поражении. Всё это Ронове понял и вскричал в бешенстве: «где честь твоя?», а в следующее мгновение, преисполнившись праведным гневом, выхватил со всей резвостью кинжал из-за пояса и тотчас пролил предательскую кровь. Ни один из соратников Рене не нарушил этого мига, и сохранилось молчание до тех пор, пока тело предателя-Рене не перестало дрожать. Когда всё было кончено — бывшие его соратники приветствовали ликованием освободителя-Ронове, очистившего их честь и позволившему вступить им в битву за будущее» На самом деле не было ничего подобного. Будущая цензура под бдительным взором Армана перепишет эту историю, даст ей красивые сцены и никто не догадается о том, как всё было на самом деле. А красоты или торжественности не было. Была дрожь. Ронове подавал письмо Рене, дрожа. Он знал, что Рене ответит отказом Арману и после этого ему надлежало выполнить свой долг. Решиться на это было сложно, и всю дорогу Ронове колебался, не поверить ли? Встретившись же с улыбчиво-заискивающим Рене, сомневался: не открыться ли? Но всё в жизни определяют два-три мгновения и историю строят они же. Две-три секунды и Ронове овладел собою, и промолчал. Рене косился на него с подозрением, но Ронове стоял, потупив голову, не было в нём никакой опасности и Рене позволил себе расслабиться. Его захватило чувство победителя над побеждённым. Он видел как поломался Ронове и упивался своим успехом над ним, возвышался и… И не заметил, как Ронове сжал зубы, унимая внутреннюю дрожь, собираясь. Убил он его коротко и быстро, вложил всё в стремительный удар, все силы, что держали его существо, и рухнул сам на тело Рене под общий вздох двух-трёх соратников Рене. Смолкло всякое чувство. Всё исчезло. Осталась только темнота. Ронове лежал на теле Рене, ощущая, как уходит жизнь из этого тела, уходит пульсирующими толчками, целым градом толчков, пульсаций… Это была не поза героя. Но истории было на это наплевать. Истории был нужен герой. Ронове, не зная этого, им сейчас становился, запечатывал своё имя на долгую память, которой суждено было пережить его самого. Затем его подняли. Бережно, не рывком, поставили на ноги и он заставил себя открыть глаза… В будущих учебниках истории будет написано: «Ронове обратился к соратникам почившего предателя-Рене, предлагая им следовать за собою на верный путь добродетели. Тем же, кто боялся идти или желал мира, Ронове великодушно предложил уходить, и ушло всего двое или трое». А в сказаниях будет иначе: «Ронове могучей и твёрдой рукой остановил всеобщее ликование и призвал освобожденных от предательской власти Рене церковников следовать за собою, на путь милосердия и праведности. «Идите за мною, и я приведу ваши души к спасению. Не забудут имён ваших, но забудут грехи ваши» — так сказал Ронове, и предложил милость тем, кто устал и не желает больше битв — оставить ряды и идти в покой. Но никто не шелохнулся. Так стали они камнем…» И здесь хоть по пунктам разбирай, доискивайся правды! Начнём с того, что Ронове подняли на ноги, он не мог даже встать. И сделали это приближённые Рене, научившиеся быстро соображать. Время было лихое, смутное, а в такие дни люди всегда быстро учатся понимать. Расчёт был простой: Ронове убил Рене. За Рене нет ничего, и не будет больше. за Ронове — Арман, который сейчас сражается с силами Цитадели. Если Ронове здесь, значит, он послан Арманом, и приказом его. Поручение ответственное — Ронове обличён властью. Значит что? его надо поддержать. Одни верят в добродетель и возмущены предательством (а иначе не назовёшь) Рене и видят заслуженное возмездие в поступке Ронове, готовы идти за ним. Хотя он их и не зовёт. Другие напуганы. Один мёртв. Ограничится ли дело одним? Цена уже не в карьере, а в собственной жизни и очень хочется уцелеть. Третьи возмущены, но пока молчат. Не знают, сколько у них есть поддержки и разумно ли вырываться сейчас из этого возможного будущего с возмущением. Идеалы значат много, но больше всего они значат тем, кому совсем нечего терять. А таких людей мало. Потому — тишина. Ронове отомстят, и отомстят ещё много раз, в этот день он сделал себя не только героем истории, но и приобрёл множество врагов. Четвёртые ищут жизни, а ещё лучше — сытости. Им всё равно кто будет впереди, главное — набить карман и брюхо. Есть и те, кто уходят. Учебники говорят о двух или трёх, сказания «ни о ком». А правда была такой, что ушло, на самом деле, растворилось в мире и в покое, сбежало от войн на новые пути около трети церковников. Но Арман посчитает, что это плохой итог, негодный. И он сотрёт его, перепишет по праву сильнейшего. Тишина лопается в тот момент, когда кто-то второй помогает Ронове отряхнуться и оправиться. А затем, обхватив его руку своей ледяной и скользкой ладонью, вскидывает его руку вверх. и вот теперь собравшиеся в скорби и тревоги понимают окончательно6 надо ликовать, такой курс уцелевших церковников. За спинами Ронове и его новых соратников, лиц которых он не различает, лежит тело Рене, но ему всё равно. Ронове бьёт дрожь, ему кажется, что он заболевает, что его охватывает жар… он заболеет, на самом деле сляжет вскоре. А сейчас пока стоит, перед глазами его лица…смутно знакомые, но одинаковые. Может быть, на самом деле знакомые? Он ведь был в рядах церковников? Он был в одном ряду с Рене, а в какой-то момент и подчинялся ему. Как странно и как жестоко плетёт своё полотно жизнь, как меняет местами людей, как сдавливает их жизни, перемешивает… Ронове оглянулся на застывшее тело Рене, не веря, желая убедиться. Его руку сжали, заставили обернуться к плывущим лицам, сливающимся для него в единую неразборную массу, сжали легко-легко, напоминая: надо сказать! Хоть слово, но надо! Наверное, Вильгельм был прав, выбрав всё-таки в своё время именно Ронове. Что-то было в нём такое представительное, что даже сейчас просыпалось, привыкшее к подчинению и марионеточному управлению. Ронове знал — он должен сделать так, как хочет Арман. И если уж начал — отступать нельзя. Да, наверное, это был действительно правильный выбор, ведь Базир никогда сильно не располагал к себе и не был так представителен. Да и как бы он повёл себя? Послушали бы его? Испугались бы за будущее? Всё складывается самым лучшим образом. Ронове что-то говорит, его слова сбиваются, он скачет с мысли на мысль, но это лучше чем ничего. Он знает, что сказал главное: Рене предал договор с Арманом и хотел подождать когда война пойдёт к завершению, чтобы присоединиться и вообще начать действовать. Ронове оглушают вздохи, чьи-то несмелые рукоплескания, которые, Ронове прекрасно знает это лучше всех — незаслуженные. А затем его взгляд вдруг выхватывает из толпы одно женское лицо, и всё переворачивается в желудке несчастного. Он узнаёт это лицо. Давно мёртвое, но сейчас как будто бы живое. Ронове, не помня себя, бросается вперёд, к ней, кричит: –Стефания! И проваливается в темноту. Он один на один перед нею. Он виновен и преступен и знает это. Ему ни к чему просить пощады — таких как он справедливо щадить нельзя. –Я думал, ты обрела покой. Абрахам и Базир…– Ронове находит эти слова вместо приветствия, но Стефания мягко прерывает его: –Я обрела покой. Но ты его не обрёл. Ронове бросает в жар и в холод одновременно. Её лицо — откровенно говоря, самое обыкновенное, непримечательное, ему сейчас желаннее и милее всего на свете. Стефания знает его настоящим. Знала. И она не сердится. То есть, не может сердиться. Или может, но не делает этого?.. –Что мне делать? — Ронове привычно, чтобы за него решали. Абрахам, Рене, Вильгельм, Арман… теперь и Стефания в посмертии настигнута этим вопросом. –Живи, — отвечает Стефания очень тихо и спокойно. — Ты ещё можешь. Ронове хочет извиниться за всё, что совершил. За всё, что сделал и за всё, чего не сказал. Ему хочется рыдать и просить прощения за свою трусость, за спекуляцию её образа и за свою слабость опять и снова. Но она опережает его, угадывая его желание: –Казниться ни к чему. Зачем? Меня не вернуть. Как и любое прошлое. –Прости…– выдавливает из себя Ронове, и грудь ему сжимает от болезненного вдоха. –Я простила даже Абрахама. Неужели ты думаешь, что я не прощу тебя? — удивляется Стефания. — Да и что тебе моё прощение? Пустой звук. Всё равно после смерти нам всем один суд. Но ты ещё жив. Иди и живи. Она легонько толкает Ронове в грудь, её рука как будто бы проходит сквозь его тело и… Ронове открыл глаза, огляделся. Всё та же зала. Всё те же одинаково намешанные лица будущих врагов и сегодняшних соратников. Кто-то под страхом, кто-то в ужасе, кто-то растерян, кто-то зол. Что ж, все эти люди сейчас ему полезны. Вернее, не ему, а тому, что выше и сильнее его. Позади тело Рене. Никогда он больше не поднимется. Никогда не солжёт, не усмехнется. Идеальное состояние для этого человека — смерть. Как она сказала? Один суд? Что ж, Рене отправился туда милостью Армана и Ронове чуть раньше, чем сами Арман и Ронове. –Мы идём на Цитадель! — глухо произносит Ронове и сила поднимает в нём голову. Да, он будет жить. Он жив, он всё исправит, он всё исправит для самого себя, разберётся, заслужит, получит уважение. И сотрёт все позорные пятна своей биографии. Глухота не подходит для приказов. –Мы идём на Цитадель! — кричит Ронове. И добавляет для истории: — Идём сейчас же, а то они победят без нас! И сам смеётся этой фразе. И этот момент попадёт в учебники и сказания без изменений, ведь в каждой истории должна быть хотя бы капля правды. А победа уже близка. И первый, самый верный признак этого — перебежчики. Их было сразу пятеро, они были смирными и покорными, они заискивали одинаково и перед теми, кто их схватил, и перед всеми, кого встречали на пути к Арману, и, конечно, перед самим Арманом. –Это ещё что? — брезгливо осведомился Арман, оглядывая пятёрку пленников. –Что за грязь? Грязь представляла собою трёх мужчин-магов мелкого уровня и двух ведьм. Все одинаково склонили головы, выражая полную покорность. Арман ждал в молчании. Он хорошо знал, что такое война и как следует вести себя победителю. Победителем он себя и чувствовал. –Господин, мы просим вас принять нас на вашу сторону…– наконец заговорил дрожащим голосом один из них, высказывая общую мысль своих товарищей. Те закивали. –Неизящное начало, — укорил Арман. — Слишком много местоимений: «нас», «вас»…а мы люди военные. Нам бы попроще. –Примите нас! — нервы у одной из ведьм не выдержали. Она была хороша собой, и явно знала это. Именно по этой причине она и подняла глаза прямо на Армана. Надеялась его приручить. –Принять? — усмехнулся Арман, нетронутый красотой перебежчицы. — Зачем? –Мы хотим жить. И понимаем наши ошибки. Цитадель созвала всех. Мы не знали что воюем…– перебежчице показалось, что за равнодушием Армана таится скрытый интерес к её персоне, поэтому продолжила от лица своих товарищей. –Тогда вы идиоты, — заметил Арман. — Я идиотов не люблю. Их и без того много, чтоб принимать ещё от врагов… Всеобщее смятение. Но Арман сам нарушил его, явил самую страшную пытку — надежду, спросил: –Ваши имена? Они воодушевились. Вообразили себе! –Я Критчер, — на этот раз первый заговоривший перехватил инициативу у красавицы, кивнула в её сторону, — она Антея. За нею моя сестра — Бекка. За нею Монсор и Галтон. Арман оглядел остальных. В сумме они представляли собою жалкое зрелище. В его шатре, освещённые его магическим заклинанием. Маг, назвавший себя Критчером, был невысок, чуть лысоват, несмотря на достаточно молодой возраст, но его глаза были удивительно яркого голубого цвета. У его сестры были такие же глаза, она лишь мельком взглянула на Армана и потупила взор, почувствовав за ним властность. В отличие от надменной красавицы Антеи Бекка была умнее и понимала, что у Армана нет никакой абсолютной причины к их прощению и принятию. А если и была какая-то неведомая, сейчас он был как бог над их жизнями. Бекка не верила в бога, но сравнение с ним пришло к ней при взгляде на Армана, на мага, который теперь шёл против магов. Монсор и Галтон держались свободнее. Было заметно по их рукам и поведению, что они уже бывали в бою, и смотрели в лицо смерти, и сейчас они не очень-то боялись Армана, но были бы не против остаться в живых, и при нём. Что их сюда привело? Разрушение идеи? Страх? нет, скорее всего они поняли, что теряют должности и положение — вон какие золотые у них пояса! Вряд ли у побеждённых такие будут. И если маги могут позволить себе такие расшитые золотыми нитями предметы одежды, это значит, что их дома, по меньшей мере — полная чаша. Что до красавицы Антеи, она смотрела томно и неподобающе случаю. Она ещё не понимала, с кем говорит и перед кем стоит. Арман повидал красавиц на своём веку, и был к красоте уже равнодушен. К людской красоте. Красота войны, к которой он тяготел, и власть, которую он не желал, но приобретал всё больше, были ему куда желаннее какой-то Антеи. К тому же Антея была блондинкой, а Арман предпочитал жгучих брюнеток. –И почему я должен вам верить? — поинтересовался Арман, оглядев пятёрку. — И почему должен тратить на вас ресурсы? –Мы же пришли к вам! — Возмутилась Антея, повернула голову вправо и влево, как бы оглядываясь, но на самом деле с расчётом показывая Арману свою длинную белую шею. –Мы можем быть полезны, — заметил не то Монсор, не то Галтон. Они были похожи между собою. Не внешне даже, а одеждой, манерой держаться и Арман не делал между ними мысленного различия. Да и зачем? — Мы можем сражаться на вашей стороне. У нас есть опыт. –Мы можем провести вас по тропам Цитадели! — Бекка тоже вклинилась в диалог, и эти её слова уже кое-чего стоили. Арман, впрочем, не подал виду, лениво глянул на карту местности: –Здесь много троп. –Есть тайная. По ней оборотни идут охотиться в леса, — Бекка осмелела. Она передвинулась чуть ближе, на неё нацелились маги из отступников, поймавшие перебежчиков и дотащившие их сюда, к Арману. Но Арман махнул рукой: –Не надо. Девочка сама не знает что говорит. –Мы можем быть очень полезны…– заметила Антея ревниво, бросив уничтожающий взгляд на Бекку, завладевшую вниманием Армана. –И можем сражаться! — вторил кто-то из двух неотличимых молодцов. –И мы пришли к вам как к победителю, — Критчер совсем потерялся на фоне остальных, что было, впрочем, неудивительно. Он всегда был в тени сестры — Бекки, и даже сюда отправился на поклон к Арману под её влиянием. Сам он хотел быть подальше от всех битв Цитадели, от церковников и прочих существ. Он хотел быть кабинетным учёным, но Цитадель призвала всех, кого смогла найти. Мудрые, усталые старые маги либо благополучно померли, либо скрылись, утомившись от войны, смысла которой давно уже не видели. Молодняк же, гордый своим предназначением и ещё не изведавший реальности смерти, был в битве. Арман поманил Бекки к себе ближе, показал ей на карту, жестом веля показать тайную тропку. При этом он был абсолютно насмешлив, всем своим видом демонстрировал недоверие к серьёзности её знаний. Но Бекки действительно была наблюдательна. Она неотлучно находилась при Цитадели и видела многое. –Право на жизнь нужно оплатить, — объяснил Арман, когда Бекки помедлила. — Как и право на наш приём. Вы всё ещё кажитесь мне врагами, и мне ничего не стоит вас всех убить. Бекки нерешительно обернулась на товарищей. Она не верила Арману, хотела гарантий и уверений от них. Антея демонстративно смотрела куда-то в сторону, не задумываясь всерьёз о том, что лучше бы включить ей голову. Критчер кивал мелко-мелко, торопил, ещё двое неуверенно кивнули… –Какие у нас гарантии? — спросила Бекки, оборачиваясь к Арману. –А у меня какие? — удивился тот. — Где гарантия того, что ты, девочка, не приведёшь нас всех в ловушку? –Я! — Бекки задохнулась от гнева. — Мы же…мы с миром! –Вот и вся гарантия! — жёстко отозвался Арман. — Показывай! Докажите свою полезность хоть в чём-то. Если чести не хватило мирно умереть за своих, и не хватило мозгов мирно дезертировать в сторону, терпите теперь договоры на слове! В словах его был резон. Палец Бекки — дрожащий и тонкий прополз по карте, по тоненькой линии… –Не так и сложно, правда? — улыбнулся Арман, улыбнулся, кстати, весьма примиряюще, и обратился за спину пленников, — Уэтту скажи, пусть соберёт всех, кто не спит, у моего шатра. У меня будет объявление. Шорох, чьи-то быстрые шаги — в полумраке было неясно кто исчез, но чья-то тень совершенно точно мелькнула за шатром, кто-то удалился. –Объявление о вас, — объяснил Арман, и перевёл взгляд на карту, отмечая уже пером те линии, что показала ему Бекка. А вскоре и собрались неспящие. Впрочем, неспящих было мало, но ради какого-то объявления от Армана, взбодрённые тревогой и предчувствием, проснулись. Собрались в плотные кучи. Кто-то тёр глаза, кто-то переплетал растрепавшиеся во сне косы, кто-то переговаривался… А потом появился Арман. Облачённый в свой любимый кроваво-красный плащ, собранный и опасно-бодрый. Казалось, ему вообще не нужно спать, и какая-то ярость ведёт его, отнимая бытовые, мелкие, человеческие нужды. –Простите меня, друзья, что я поднял вас, отнял ваш сон, разогнал сновидения…– Арман был триумфатором. В голосе его не слышалось и капли сожаления о том, что он сделал. — Я бы не допустил этого, если бы не радость. Радость? Радость это хорошо. За радость можно ведь и потерпеть, верно? –Да, радость, — Арман приложил ладонь к сердцу, сделал знак, — веди! Вывели пленников. Они всё ещё были связаны магическими путами, которые разорвали бы их в клочья за малейшую попытку применить магию, но пленники выглядели спокойными. Они уже поверили в спасение. –Тише! — Арман был милосерден. Он позволил толпе немного пошуметь, и только после этого призвал к порядку, унимая гнев и ярость по отношению к пленникам-врагам. — Это перебежчики Цитадели. Её предали. Они явились ко мне, чтобы просить защиты. Моей защиты. Они хотят служить с нами бок о бок, хотят искупить свои грехи. Хохот. Всеобщий, дикий, страшный хохот. И среди этих хохочущих лиц несколько мрачных и скорбных. –Кто им поверит? — Крикнул кто-то. –Это свидетельствует…– Арман жестом навёл порядок, — о том, что мы зажимаем Цитадель всё в более плотное кольцо. Им неоткуда ждать помощи, а мы ещё могущественны. Это было не совсем так. да, Цитадель быстро изматывалась, но отряды Армана, состоящие не только из магов, вурдалаков и оборотней, но и из людей, тоже переживали не самые блистательные времена. Это надо было учитывать. –Мы могущественны, — повторил Арман. — Мы могущественны, а они слабы. Так? –Да! — хор всеобщего обожания. Хор, в котором все голоса так похожи. –И мы, — продолжил Арман, — должны помнит о порядке. Должны помнить о нашей цели. И должны показать, насколько мы могущественны и…беспощадны. Пленники заёрзали. Последнее слово им не очень понравилось. Беспощадность — это нехорошо. Это что-то из области того, о чём они не договаривались. –Да! — хор всеобщего обожания, чьи-то ругательства в сторону перебежчиков. –Стойте! — Антея дёрнулась, — ну она же вам… –Молчать! — теперь в голосе Армана не было никакого милосердия или намёка на снисхождение. И взгляд его изменился до неузнаваемости, сделался жестоким, равнодушным и страшным. Антея дернулась и…невидимая сила заткнула её рот и рот её товарищей. Они забились в магических путах с одинаковой истерикой. –Беспощадность, — Арман взглянул на притихший своих соратников, — есть единственная сила, единственный ключ, который открывает нам двери в будущее. и мы будем беспощадны. Мы с корнем вырвем всё вражеское, чтобы ни одного ростка не появилось в будущем. Мы покажем…и мы будем правы. Арман поднял руку со сплетённым заклинанием медленно, как древний жрец, или как церковник, простирающий руки к небу… Толпа любит кровь в своём большинстве. Любит беспощадность. Один на один люди боятся говорить об этом, но в толпе все равны. И все любят эту одинаковость, когда льётся не их кровь. Этот же миг безумства — странное единение, когда люди, которые вроде бы так отошли от зверей, возвращаются к истокам своего звериного начала. Кровь, кровь… И неважно, чем эти люди стали. Были ли из церковников, происходили из мирных людей, шли из магов и ведьм, или низших вурдалаков — характеры людские. И Арман, зная это, даёт им возможность быть безумными и жестокими, не пачкая рук. Он облачает жестокость и казнь в праведный саван и говорит: «мы правы». И это то, чего не хватает человеку. Нескольких мгновений, нескольких слов, крови… Таково большинство и Арман умеет им управлять. Толпа ликует, забыв про сон и ночь, когда заклинание сносит напрочь головы всей пятёрке. Голова красавицы Антеи катится вниз, по земле, со склона и кто-то из оборотней бросается за нею с визгом и гоготом. Голова умницы-Бекки, так и не успевшей вскрикнуть, падает с глухим грохотом, катится рядом с головой брата, головы двух молодцев падают в разные стороны…и долгим мгновением позже оседают тела. –Мы будем беспощадны к нашим врагам! — шепчет Арман, но его слышат все. Он унимает толпу, наполняет всех мыслью о священности своего действа, святости всей казни, и толпа подчиняется. Беспощадность — это страшное дело. Уверенность в правоте беспощадности — откровенное жуткое. Но Арман знает, что для победы в войне нужна жуть, а уже потом за этой жутью поднимется новый порядок. Так бывает каждый раз. –Зачем…– все расходятся, возбужденные и переполненные святого гнева, остаются немногие. Кому-то тошно, как Елене С., но спрашивает это Абрахам. — Они сдались. Их надо было судить! –Судить? — удивляется Арман. — У нас война. И потом, кого ты предлагаешь судить? Врагов? И что? Оправдать? И потом дрожать, боясь, как бы кто-нибудь из них не воткнул какого-нибудь заклинания в спину? Нет уж. –Они ничего не сделали! Они пытались…– Базир тоже не в восторге. Ему казалось, что нет большей подлости, чем та, которую он уже увидел. Много раз казалось, и всякий раз он ошибался — предела нет. –Откуда ты знаешь, что ничего не сделали? — интересуется Арман. — А? они враги. И умерли врагами. Перебежчик в лагере — это потенциальный враг. После войны уже можно судить о том, кого миловать. После. Но не во время. Если они сдадутся — будем и судить, и миловать. –Казнить? — уточняет Абрахам. На лице его странные эмоции, нечитаемые в полумраке. –Милость может быть казнью, — Арман не отпирается. — Врага можно простить, но только после того, как враг будет уничтожен. Арман вдруг выходит из себя: –Вы двое, чего сопли развесили? Тебе ли, Абрахам, говорить о том, кого судить, а кого нет? Ты убил девку за то, что она пыталась дойти до Вильгельма! А ты, Базир? Решил поиграть в святого и добродетельного? Запомните: мы на войне. Здесь не место для роз. Здесь убивают и смердят. И чтобы выжить, надо проявить беспощадность! Базир мрачно смотрит на Армана, но кивает: смысла к спору нет. Всё равно нечего сказать, и нечем Базиру крыть. Как нечем крыть и Абрахаму. –Одна из них, — Арман ещё суров от отчитки двух внезапных святош, — показала путь… Абрахам, возьми двоих или троих, ступай на разведку. Перед этим зайдёшь ко мне. Займись делом! к тебе это тоже относится, Базир. Поговорить все мастера. Повыступать, пожалеть. А лить кровь и отстаивать интересы никто не хочет! Зато жалеть и восклицать о суде — пожалуйста! Арман круто поворачивается на каблуках и исчезает в своём шатре, полный правоты и ярости. Базир и Абрахам переглядываются. –Может быть, он и прав? — неуверенно предполагает Базир. Ему стыдно за свою слабость. Теперь ему кажется, что всю тяжесть войны он переложил на плечи Армана. Как будто могло быть по-другому, как будто бы Арман позволил ему или кому-либо быть равным себе в военном деле. –Да, в одном он прав, — соглашается Абрахам сухо, — тебе пора заняться делом. И Абрахам тоже уходит в шатёр Армана за распоряжениями и инструкциями. Он уходит так, как будто бы это один Базир сказал какую-то глупость, и из-за неё Абрахам остался в неудобном положении перед Арманом… –Отлично…– Базир зло сплёвывает на землю, — просто потрясающе. Мы все друг друга стоим!