Отречение

В учебниках истории любой бой записан крайне сухо: построились, применили тактику, сменили, итог боя. Ну, в лучшем случае, расскажут о паре-тройке подвигов и про отличившихся героев. И никто никогда не передаст ни запаха крови, ни страха, ни лязга, ни воя раненых, ни того самого поганого звука, с которым сталь входит в плоть… В легендах и мифах всё возвышеннее, там реже говорится о тактике и больше говорится о том или ином образе, герое, подвиге. Но и эта информация лишь частично отражает происходящее и, как правило, со стороны победившей стороны. Выходит, что ни один источник не может быть полностью достоверным. Да и умалчивают эти источники о многих важных вещах, например, о часах перед боем. Что делают люди или маги, которые всё равно остаются людьми, как бы они не отпирались от того? Они скучают по дому, вспоминают близких, иной раз думают о том, что будет, и что будет именно с ними: выстоят или падут? И что будет тогда? И самое страшное для некоторых осознать, что в этом «тогда» мир не кончится. Бой продолжится, просто без того или иного бойца. И не погаснет солнце, и не остановится вся война, нет. Просто падёт один, и едва ли в пылу сражения это кто-то заметит. У некоторых сдают нервы. Некоторые вспоминают о своей жизни, о том, как много отдали уже, и как не хотят терять то, что есть. Последние часы перед боем — это не только часы, когда укрепляется мужество, это иногда и полная потеря всякой веры и паника. Потому что бежать уже некуда, только вперёд, навстречу к последней битве, к своей судьбе, и, может быть, к смерти. В лагере Бальтазара, который продолжал возглавлять такую жалкую ныне Цитадель, царило уныние. Бальтазар хотел перевести свои ничтожные силы на осадное положение, он верно понимал, что у Армана больше народу, и значит — надо больше провианта. Но просто так отходить от наглого отступника, что ныне шёл против своих, не хотелось. Бальтазар хотел дать небольшой бой, и под его тенью отступить с основной силой в Цитадель. Впрочем, что было теперь основной силой? Бальтазар смотрел и не мог поверить! Цитадель сожрала саму себя изнутри. Многие почтенные маги, кто ссылаясь на возраст, кто отрекаясь от войны — бессмысленной и затяжной, отступил в мирную жизнь. А Бальтазар — последний из старожил Цитадели, всё ещё почему-то поддерживал иллюзию могущества Цитадели и её членов. Он не мог расстаться с тем, чему отдал всю жизнь. Цитадель взрастила его, вскормила, дала ему навыки, научила, подняла до великих постов магического мира, и теперь Бальтазар чувствовал себя обязанным Цитадели, но прекрасно понимал, что не все разделяют его рвение. Он проклинал отступников вроде фанатичного и неприкаянного Абрахама, продажного Вильгельма или воинственного Армана, который вознамерился всерьёз закончить всё, что было, забыв о том, что та же магия течёт и в его сути… Бальтазар клеймил трусливых юных и неопытных магов, что держались иллюзией Цитадели, не умея найти себя в мире. Теперь эти маги хотели жить и спрашивали у Бальтазара, не лучше ли сдаться на милость Армана? –Арман никого не помилует, — отвечал Бальтазар с усмешкой. — Он предатель. Он предал Цитадель, а мы должны её отстоять, и показать как она могущественна! Маги переглядывались: они могущества не видели. Строго говоря, пока Бальтазар видел и заставлял себя видеть высокие неприступные стены Цитадели, юные и неопытные видели всю силу Цитадели как руины. –Тогда, может нам следует скрыться? — спрашивали Бальтазара, но тот лишь качал головой: –Цитадель не бежит. Он был стар и не боялся смерти. Он был готов пасть вместе с Цитаделью и не пережить её поругания. Но вот другие к этому не были готовы. Бальтазар был хитёр и убедил тех, кто не скрылся, и ещё колебался, в том, что его план сработает, и осада выдержит всю ярость Армана. –Это крепкие стены. Это наша земля…– убеждал Бальтазар, — и природа поможет нам. Верить хотя бы во что-то полезнее, чем не верить. Бальтазар не смог подавить уныние, но и совсем один не остался. Его неопытные слабые маги, не нашедшие себя в этом мире, имея вот такую хрупкость, готовились к бою. Раскидывали щиты, множество сторожевых заклинаний, реагирующих на попытки проникновения на территорию. Вскидывали хрустальные полупрозрачные сферы над головами, чтобы защитить себя от проникновения с воздуха, не полностью, конечно, но хоть на время. В рядах Бальтазара были вурдалаки и вампиры, но их хитрец решил не использовать в верхнем налёте — он планировал использовать их как завязку боя, который прикроет отступление магов. Что делать, есть те, кого не примут нигде и никогда. Впрочем, Бальтазар сумел убедить идущих на верную смерть в том, что это всё план, и им надо довериться… Кто-то поверил всерьёз, кто-то поверил от безысходности, а кто-то решил сдаться по-тихому в плен — что делать, если хотелось жить? У Армана же в лагере царило возбуждённое и яростное веселье, которое не разделяли буквально единицы. Церковники, пришедшие с Ронове, понимали, что сейчас могут проявить себя так, как никогда раньше и отличиться, что поможет в будущем. Некоторые же верили в то, что наконец-то смогут покончить с Цитаделью. И даже слова о том, что пленных брать Арман не планирует, не остудили пыл церковников — одни из яростных добродетельных побуждений, другие из расчёта, третьи просто из жажды убивать… но все остались вроде бы довольны. Какая странная сила — война! Каких монстров она порождает из тех, кто ещё недавно выступал за милосердие! Ронове видел это и молчал. Он не веселился, но трусость и массовость гнали его в бой. Он понимал, что сейчас отступать нельзя. Даже если придётся поступать так, как поступать ему совсем не хочется. Оборотни и вампиры были счастливы. Им вообще редко давали покуражиться и побеситься в полную меру. Здесь же — это поощрялось. К тому же и Уэтт, как глава оборотней, и Роман — представитель вампиров в совете, сходились во мнении, что после того, как всё кончится, и оборотни, и вампиры получат долгожданные права, наравне с магами и не будут больше прозябать в вечном презрении. Утопия?! Им хотелось верить. Арман намекал на это. И то, что он не собирался ничего из обещанного давать таким как Роман и Уэтт, не приходило в голову. Аргумент против был простой: «не может же он так обмануть? Мы взбесимся!» Но Арман уже смотрел в будущее и знал — не успеют они взбеситься. Ни те, ни другие. Потому что сначала под предлогом с борьбой наглеющих вампиров, Арман потребует от оборотней выступить против выдачи прав вампирам. Оборотни согласятся — Арман пообещает им расширение их личных границ, да и не захотят они сами иметь такой конкуренции! А потом, когда не станет вампиров, оборотней сжить уже будет проще. Но это потом. Пока Уэтт и его волчата, как и Роман со своими вампирами радостны. Нерадостны ещё, пожалуй, целители. Но они от того только, что их работа сопряжена большим трудом. Аманда, однако, улыбалась тихой улыбкой, чтоб никто лишний не заметил: она тоже заглядывала в будущее, правда, видела она там не власть или передел мира, а Елену и её ребёнка, о которых Аманда должна позаботиться. Елена, кстати, тоже не казалась счастливой — её тошнило, но она мужественно держалась. И руки ещё у нее тряслись от нервов. Она отказала Ронове, да, но теперь ей ум бередила поганая мысль: а если его убьют сегодня? И последнее, выходит, что он от неё слышал, это наглая и грубая ложь?.. –Соберись, Елена! — позвала Аманда, и Елена очнулась. Надо работать. Будет ещё время пострадать и проклясть себя. Базир, впрочем, тоже не был весел. Одиночество давило его. Он понял неожиданно, что не с кем ему и поговорить. Нет больше ни Стефании, ни Абрахама, и Ронове его едва ли захочет видеть. Базир вспомнил, что обещал Ронове разобраться с ним после, когда всё кончится, и усмехнулся собственной грусти: это потеряло смысл. Стефании это уже не помогло бы. Никак. А своего гнева на Ронове у Базира уже не было. У него вообще ничего не было. Но движется неуступчивое время, и кончены последние приготовления, и произнесены последние речи, и наступает он — бой. *** Нигде — ни в учебнике истории, ни в легендах не будет написано о глазах, полных ужаса…глазах врага, что умирает от твоего удара — неважно даже, магического или нет. Нигде не будет сказано и слова о дрожи его тела, о стоне раненого — глухом, отчаянном; и о запахе. Запах пота, запах крови, запах посыревшей от крови земли, запах смерти… это всё отвратительный коктейль, который не удастся забыть никогда. Кому-то хватает одного боя, чтобы никогда в жизни уже не возвращаться на войну. Но есть и такие как Арман, которые находят в побоищах своё призвание, и не могут уже не воевать. В мирной жизни им тоска. Им нужен враг, бой, и победа. Победа — прекрасное слово, за которым так много смерти и так много крови. Арман яростен. Он не знает пощады. Он давно не воевал (по его собственному признанию полсотни лет), и всё его бешенство обращено на Цитадель. Он сам не знает, почему такая ярость кипит в нём, но сейчас Цитадель его враг, враг до самой гибели этой Цитадели, и Арман не только направо и налево швыряет убийственные по силе своей и природе заклинания пламени, льда, кислоты и праха, но и успевает орудовать совершенно обычным кинжалом. На него нападает сверху вурдалак. Мясо для боя! Арман бесится — это задержка, это на руку Бальтазару. И это бешенство позволяет ему одним рывком вырвать глаза у вурдалака, а в следующее же мгновение хлестануть его огненной плетью по горлу. Отвратительные брызги крови по сторонам, часть попадает на лицо и одежду Армана, но он уже не замечает этого. Горячая кровь врага мешается со стуком его сердца, с его потом, с его яростью. –Пощады, господин! — молит какой-то недоумок, падая перед ним на колени. Откуда только берётся? рассуждать некогда. Повсюду бой. Вспышки. Рёв. Смерть. Арман не реагирует. Не глядя на бесполезного врага, убивает его. Арман не берёт пленных. Пленные — это армия, которую надо содержать, и которая может ударить в спину. Арман рвётся за Бальтазаром. Повсюду смерть. Повсюду пламя и заклинания. Мотки силы очень нехорошо действуют на церковников, цепляют их беспощадно. Ронове замечает, как редеют его ряды. Он кричит, кричит о том, что надо как-то перегруппироваться, но его никто не слышит — он им не лидер. Одно заклинание проносится совсем рядом, задевает ладонь, обжигает её словно едким соком, Ронове от неожиданности и обиды вскрикивает и пригибает голову. Он хочет жить. Но вокруг сражение. –Не спать! — хохочет Уэтт, проносясь рядом. Он уже кого-то рвёт на ходу. Морда в крови, глаза жёлтые. Нажрётся…зверь-зверем! Ронове тошнит. Он на какое-то мгновение даже слепнет от этой тошноты и размахивает длинным кинжалом по сторонам. Чей-то вскрик. Глухой удар. Ронове прозревает. Что ж, и такое бывает на войне. Незнакомый ему церковник невовремя попался под руку. Кто увидел? Вроде никто. А нет… вон, вурдалак, стоит, улыбается. Сейчас, кажется, бросится… Нет, не успеет. Сбоку, одним ударом выбивая противника с точки опоры, на него обрушивается Роман, трансформируется из летучей мыши в вампира на ходу, так быстро, что даже моргнуть нельзя — всё слишком быстро! И рвёт, рвёт неподатливую жёсткую плоть. Кто-то из врагов приближается к ним, Ронове бросается на помощь, тошнота отступает куда-то в незамеченное. Страшно промазать. Но надо ударить. Надо спасти Романа, который не может биться на два фронта. Удар с почти закрытыми глазами. Хрип под самый рукой. Удача. Роман приканчивает второго. –Я у тебя в долгу! — смеётся вампир, взмывает в воздух. Ронове вытирает лоб. Ох, не улыбайся ты ему, Роман! Не обещай быть должником. Ронове не Базир. Ронове изменился во многом, но не изменил себе. Когда всё кончится, он останется с Арманом, займёт место, щедро предложенное им, и будет марионеткой. И он вспомнит однажды про твои слова о долге, и заставит тебя совершить провокацию, после которой Арман сможет спокойно обвинить всю вампирскую общину: –Видите? Они не меняются. Мы не можем довериться им. Но это будет потом. А сегодня Ронове спас Романа. Уэтт снова рядом. Опять рвёт кого-то. Прихрамывает, видимо, не всё удачно. Ничего, поправят. Только пусть это закончится. Только бы пережить весь этот…бой? Нет. Кошмар. Повсюду тела. Они сцепились в борьбе или лежат, навеки застывшие. Они бегут, или ползут, слабо постанывая от ран. Кровавые тела. Измученные тела. Разодранные. Базир старается не думать, расправляясь с очередным врагом. Он очень хочет, чтобы всё закончилось, ему жарко, ему плохо от этой жары и запаха. Он не привык убивать так. –Пощады…– маг…нет, не маг. Молодая волшебница коротко стриженная, вдруг хватается за руку с белым лицом. — Я сдаюсь. Я сдаюсь! Я больше не воюю. Ей лет двадцать, едва ли больше. Базир отшатывается. Он знает приказ: «пленных не брать!» но сейчас не может… –Падаль! — ревёт Уэтт, и напрыгивает сбоку на девушку в волчьем обличии. Ещё мгновение-другое она дёргается под его тяжёлым телом, пока оборотень рвёт её тело на клочки, а затем затихает. Лишь рука, высунувшись из-под его туши, подрагивает ещё слабо-слабо. –Ты чего? — ревёт Уэтт, поднимаясь. Теперь он человек. — Соберись! Тряпка ты или мужчина? Базир кивает, мол, понял. –Соберись, и я никому не расскажу об этом. –Я у тебя в долгу, — обещает Базир, не представляя, что в дни скорого изгнания оборотней из общества, Уэтт придёт к Базиру и спросит: чего же Базир молчит и не заступается за Уэтта и его стаю. Разве он, Базир, не в долгу перед Уэттом? И Базир устыдится. Пойдёт напрямую к Арману, попросит об Уэтте, и наткнется на холодное равнодушие и ответ Армана: –Ты размяк. Так будет решена судьба и самого Базира. Его казнят как пособника вражеского элемента, а именно — оборотней, как заступника зверей. И Ронове будет входить в число тех, кто марионеточно подпишет этот приговор. О том, какие чувства будут в этот момент терзать Ронове, я доподлинно не знаю, но могу предположить, что страх. Страх за себя, ведь Базир будет далеко не первым знакомцем Ронове, которого Ронове вместе с другими будет отправлять на смерть. Но пока они всего этого не знают. Ни Базир, ни Ронове, ни кто-либо ещё. Их будет много потом удивлённых, возмущённых, пытающихся воззвать к этому дню: –Я бился! Я проливал кровь! Но ничего не поможет. Не поможет перед решением одного. Чьи-то раны, чья-то смерть, и чья-то боль. Кажется, даже собственная? Ничего, ничего. Если стоишь на ногах, поправят. Обязательно поправят. Как говорят на войне: «Ранен? Ранен. Болит? Болит. Значит, терпи, ты ещё не убит!» В самом деле, если больно — радуйся: смерть ещё не пришла за тобой. В смерти нет боли. Там нет ничего и нечему в смерти болеть. А если ты чувствуешь, чувствуешь хотя бы боль, ты ещё здесь. И тебе повезло. Ты ещё здесь. Сейчас не имеет значения будущее, в котором не будет столь многих из тех, кто сейчас так радостно и рьяно сражается рядом с Арманом. На стороне Армана, за слова, что вложены были Арманом. А сам Арман уже знал, что в будущем многие из них не понадобятся, потому что наведение нового порядка, идеального порядка возможно только в крепкой, единой системе. А как система может быть единой, если живы вчерашние герои? Если тянут они на себя славу, если имеют с этой славой власть? Они не покорятся. А покориться должны все, иначе не будет единства, и не будет порядка. Но сейчас Арман отвлечён. Он бежит за Бальтазаром, за его ничтожными магами и ведьмами, что решили отстаивать Цитадель, не помня себя. В эту минуту может рухнуть весь его придуманный идеальный порядок, ведь Арман тоже смертен, но, кажется, даже боги, или бог единый (кто знает высшую силу?) милуют его в этот час. Он совершает этот забег и на глазах врагов и соратников, швыряет заклинания в Бальтазара… тот опытен, успевает уклониться, успевает поставить щиты. Но что это? Что за резкий звук, свист… Какая ирония. Маг Цитадели, самый верный её защитник сражён людским кинжалом. Бальтазару это не причинило бы смерти, но он осёкся, шатнулся, с изумлением взглянул на пробитое плечо, и в этот момент Арман настиг его последним заклинанием. Бальтазар качнулся снова, с изумлением взглянул в яркое небо, и упал. Его рука в последней попытке схватиться за жизнь скользнула вперёд и коснулась холода ступеней Цитадели. Ему не хватило маленького чуда. Арман любил театральность войны не меньше самой войны. Он, всё также нетронутый врагами, закрытый от них милостью богов или благословением дьявола, приблизился к павшему, вторым заклинанием отрубил несчастную седую ничтожную голову и высоко поднял её в руках. Жалко стекло несколько противных капель на его плащ, но что уж теперь? Всё решено. Нет вожака-идеолога, нет ничего. Арман знал это и провозгласил: –Победа! *** В будущих учебниках и легендах пропустят многое о том дне. В учебниках будет написано: «увидев голову своего вожака, враги взмолились о пощаде и сложили оружие. Иные дезертировали». В легендах напишут красочнее: «И когда встретили взгляды их сражённое тело предводителя, кончилось всякое сопротивление. Одни пали на колени и обратили свои руки, в мольбе протянутые, к Арману-победителю. Иные же, думая о своей шкуре, бросились прочь, пытаясь спасти свои шкуры от гневного и справедливого суда…» И нигде ни слова о том, что сталось с проигравшими! Потому что не пишут о такой крови. И приказ, отданный Арманом и подписанный тогдашним его советом, то ли есть наяву, то ли только в мифах. Кто-то будет говорить, конечно, что всех пленных убили. Кто-то возразит: мол, сослали их на дальние земли к Холодному морю. Будут споры, будут. Но на деле всё было куда прозаичнее. Были, конечно, попытки сдаться в плен, но Арман велел добивать тех, кто остался. И добивали. Даже Ронове был в числе добивающих, правда, старался добивать в основном оборотней — не было так стыдно. Потом был большой костёр. Об этом в учебниках будет лишь одна строка: «Тела мёртвых сожгли на костре». В легендах же записано так: «Костёр до самого неба был разложен на поле брани. Были в костре том тела мертвецов — при жизни бывших врагами и соратниками Армана и храбрых сподвижников его». Арман очень заботился об истории, поэтому повелел не указывать, что в костре том были и соратники, и враги, павшие на поле боя, и враги, которые были добиты при попытке сдаться в плен. Но и это не всё. После костра, поднявшегося до самого неба, чадившего чернотой и мерзостью, Арман повелел разрушить Цитадель. –Может оставим? — робко попытался заступиться Уэтт. — Всё-таки же память? –Враг будет стёрт, когда не будет у него убежища, — Арман — одетый в красный плащ, был неумолим. Пожарище охватило землю, ломало магическую силу этого края, отравляло дымом и копотью, смрадом и пеплом всё. Часть людей Армана отошла от этого дыма праздновать и лечить раненых. Сам Арман же долго стоял, глядя на пожарище. Цитадель рушилась. Простой огонь не взял бы её стен, но огонь магический ломал. Стены стонали, дрожали, и, наконец, поддавались, осыпались грудой камней вниз. Арман прикрыл себя щитом на всякий случай — помогало от дыма, евшего глаза и от каменного дождя. И хоть было опасно находиться ему там, хоть было совсем ни к чему ему там стоять и ждать всеобщего разрушения, он стоял. Уходил прошлый мир, наступал новый. Но нужно было ещё много поработать. Потом был праздник. Всеобщий и громкий. Арман с улыбкой принимал в свою сторону похвалу, не забывал хвалить и сам. Отметил особенной заслугой Ронове (белого, ни кровинки в лице, но живого и невредимого); Базира (тот сидел в углу, старался забиться в тень, баюкал перемотанную руку); Уэтта и его стаю, Романа и его вампиров…они потеряли несколько своих, помотались, но были в целом довольны; Аманду и целителей; Миниру, Глэда, Керта… он перечислял имена, называл даже самых, казалось бы, незначительных, и смотрел, смотрел на тех, кто делил с ним эту победу. Потом провозгласил: –Но, чествуя героев нашего нового мира, мы должны помнить и наших павших. Молчанием встретим память о тех, кто пал и не дошёл с нами до этого светлого часа. Все погрузились в память. Оборотни вспоминали своих, вампиры своих, разве что Уэтт вспомнил вдруг Марека — вампира, предавшего их, и раздосадовался: ну вот зачем? Стоял бы сейчас здесь! Не Роман, а Марек был бы в лидерах вампиров! Пока вспоминали маги магов, а люди людей, Ронове судорожно пытался вспомнить хоть кого-то, о ком бы жалел. И не смог. Он в отчаянии взглянул вокруг, и взгляд его встретился со взглядом Армана. Ронове показалось, что Арман видит его насквозь, ему стало неприятно и он опустил глаза. Базир вспоминал Стефанию. Она не пала в этой битве, но пала в этой войне. И надо же как! По-глупому. Откровенно по-глупому. Из-за фанатика. Фанатика, который даже не заплатил по всей строгости, какая ему следовала по мнению Базира. От этой мысли Базиру сделалось душно и тошно. Но если Базир вспомнил об Абрахаме с яростью, то Арман вспомнил об Абрахаме со спокойной тоской. Сейчас бы ему Абрахам очень бы пригодился, он был бы весьма кстати в становлении нового мира. Но судьба плетёт все жизни в одно удивительное полотно, и не разберешь, где оно лучше по итогу. В молчании выпили. Вино было слабым, наполовину разведено с водой, иначе бы не хватило на всех, но и то было приятно. Спасибо и на этом. *** Арман постановил вернуться в прежний их Штаб для расформирования армии и создания нового совета, который будет призван на создание идеального порядка. Потянулись отряды в обратную сторону, охваченные возбуждением и грустью, опьянённые победой и открывающимися возможностями. Часто пели, причём невпопад, разные тянули песни. Но впервые на памяти мира, пожалуй, было такое единодушие среди людей, магов, вурдалаков и оборотней. Уже не было неприязни между потенциальными врагами, но Арман знал — это временно. И он поторопился приступить к своему плану. Первым вызвал к себе Уэтта. Тот, напевая что-то о золотых цветках востока, пришёл к нему в шатёр. Настроение у оборотня было отличное. Он был в почёте. Его не боялись, хотя и был он оборотнем. И стая смотрела с уважением! –Мы не в простой ситуации, — начал Арман. — Теперь, когда оплот уничтожен, нет большей части Цитадели, мы можем заняться восстановлением порядка и перераспределением ответственности. –Мы считаем, что пора говорить о наших правах и наших территориях, — вставил Уэтт и слегка отвёл глаза. Ему было неловко требовать что-то у Армана, после того, как Арман спас одного из оборотней Уэтта, но это был его долг как вожака. Можно было откладывать этот разговор, но не вечность же! –Я тоже хотел обсудить это, — успокоил смущение Уэтта Арман. — Я считаю, что ты показал себя не просто хорошим вожаком, но и достойным воителем. Более того, даже достойнее многих. Это требует награды. Я полагаю, нам надо будет отдать тебе контроль над всей популяцией оборотней, и, конечно, территории. –Ссылка? — напрягся Уэтт, и Арман рассмеялся: –Я говорю о территории, полностью подвластной тебе! Уэтт широко улыбнулся. Он не думал, что всё будет так легко. –Но пока придется подождать, — посерьёзнел Арман. — Пока мы не можем переделывать мир. Наши враги ещё не в могилах. И такая тоска была в голосе Армана, что даже Уэтт проникся. Он уверовал, может быть от того, что очень хотел поверить, в то, что есть ещё препятствие, которое Арман не может пока преодолеть, хотя очень и очень того желает. –Какие враги? — спросил Уэтт. –Те, кто дезертировал. Они могут обрушиться на нас, — этого Арман и ждал. — Маги Цитадели. Пусть её больше нет, но они остались. И они не будут нам друзьями. И щадить мы их не в праве, увы! А потом, без всякого перехода продолжил уже о другом: –Я думаю, что область Буковины прекрасно подойдёт для оборотней. Как считаешь? Там просторно, много рек. Да, они маловодны летом, но после сильных дождей и ливней вы и не почувствуете этого. К тому же леса, жирные почвы — это всё простор для лесного зверья и пастбищ. Ну как, годится? От счастья Уэтт онемел. Он понял, на что его толкает Арман, но ему было всё равно. Кусок, предложенный этим человеком, был слишком жирен, чтобы отказываться. –А другие…– от волнения Уэтт едва не задыхался. — Они не… –Не будут, — успокоил Арман. — Ты должен показать как предан нашему общему делу и я обещаю тебе, что при разделе территорий я предложу Буковину под ваш раздел. Полные владения! Они, конечно, начнут спорить, мол, много. Роману не говори — он на Буковину облизывался сам и уже заговаривал… но кому мне довериться лучше? Давнему соратнику или наглому молодому кровопийце? –И мы получим её после того как уничтожим магов, что дезертировали? — уточнил Уэтт. Его глаза уже горели жёлтым цветом. Уэтт не был умён, и легко проглотил наживку. –Разумеется. Уэтт протянул урку Арману, затем спохватился, протёр ладонь о свой видавший лучшие дни костюм и протянул опять. Арман с удовольствием пожал руку, и заметил: –Тебе надо поспешить! Так оборотни занялись этой частью вражеских сил. Пока Арман возвращался со своими соратниками в прежний Штаб, Уэтт со своей стаей уже мчался в сторону Цитадели, чтобы разыскать следы дезертиров. Он был убедителен, он рявкнул на всю прибавившую в мордах стаю, что их ждёт крупная награда, и волки послушались его… Тогда Арман вызвал к себе Романа. С ним было ещё проще. Он был умнее, но он очень хотел выслужиться, а ещё — был амбициозен. Арман сразу начал о главном: –Я должен доверить тебе одну тайну. И глаза Романа загорелись. Он попался! Ему доверяют! Ха-ха. –Я вижу в тебе своего верного соратника и того, кто может действительно понять, как важна порою жестокость. Мы не можем построить новый мир, не замарав руки в крови. Ты понимаешь? Роман радостно закивал. –Уэтт с нами не будет долго. Он едва держит своих волков в подчинении и однажды они его сожрут. Что с них взять, они же звери! — Арман вздохнул с горечью. –Звери! — подтвердил Роман, — в их венах волчья кровь. –Вот! Вот, я рад, что ты меня понимаешь! — Арман ударил ладонью по столу, — это облегчает дело. Да, Уэтт давний соратник. Но, между нами…он был другом Марека. А Марек нас предал и я не верю, что Уэтт… Арман махнул рукой. –Я тоже не верю, — подхватил Роман с радостью. — Они точно были заодно! –Словом, — Арман мягко призвал Романа к молчанию, — нам нужно, чтобы наше будущее было подкреплено надёжным союзом. И я считаю, что такой союз — это союз с вампирами. Вы организованные, у вас есть закон, и ваши возможности мне кажутся более внушительными, чем возможности волко-людей. –Ещё от нас не несёт псиной! — Роман был сама услужливость. Арман щёлкнуцл пальцами: –Верно! Немаловажно, между прочим. Но, Роман, ты же знаешь, отношение к вампирам в обществе, даже в нашем, насквозь прогрессивном, всегда было несколько…скомканным. Я это осуждаю, но это факт. И мы должны принять это во внимание. Вампиры уже, без сомнения, доказали, что им можно верить. Но тот вампир, на место которого ты пришёл… Арман сделал паузу, позволяющую напомнить Роману, что он всего лишь занимает чьё-то место. –Чего уж говорить! –Да…– вампир погрустнел. Он вспомнил снова как ничтожен. А из-за чего? Из-за происхождения! –Я думаю, мы можем исправить эту ситуацию, — заметил маг осторожно и вампир встрепенулся. Сейчас он был готов на всё. Он чувствовал ответственность за весь свой род, вообразил, наивный, что от него зависит реакция общества на всех вампиров. Продолжалось возвращение, а уже второго из советников и будущих забвений не стало. Арман освободил себя от вампиров, послав их добивать тех магов и представителей магии, что не стали биться за Цитадель, а давно от неё устранились. Итак, пока всё было на местах. Прозвучала громкая победа, и Арман был на вершинах могущества. Пользуясь этим, он стал формировать вокруг себя преданных советников. Временно, до возвращения в Штаб, он решил сохранить прежних своих советников, а уже на месте поставить рядом несколько представителей от магии — он уже приметил одну приятную ведьму и мага отличившихся и в походе, и в боях. Дрались храбро, пришли мирно, чем не опора? И вид имели представительный. Но нужно было добраться до Штаба. А пока Арман занимался расчисткой власти от откровенно враждебных большинству элементов. Да, сейчас и вампиры, и оборотни вроде бы как были равны. Но это явно не могло длиться долго и следовало убрать их. А так как заодно и нашлось дело, куда их убрать, то всё выходило идеально. Вампиры улетели отлавливать тех, кто устранился до битвы и отступил от Цитадели, а оборотни помчались искать тех, кто дезертировал уже после начала этой последней войны. Следовало разрешить с людьми. В Минире, Глэде и Керте Арман не сомневался. Первая чопорная и строгая, жила по принципу: «мой путь праведен, даже когда не праведен». Вдобавок, её не любили и особенной властью она не пользовалась. Глэд же был добродушный с первого взгляда, но верный. Он давно избрал этот путь, и вообще всегда хотел истреблять тех, кто не похож на людей. Такой человек тоже нужен. И пусть он будет под властью не-совсем-человека. И пусть будет этому счастлив. Керт же часто исполнял роль секретаря и писаря. Он много знал и умел хранить то, что знает. Арман и оставил его без всякого сомнения. От церковников, конечно, сейчас самым видным представителем был Ронове. Он был, так сказать, официальной стороной. Хотя сама Церковь потеряла влияние. Что ж, отличный повод пообщаться ещё и об этом. Арман вызвал Ронове. –Мне жаль, друг мой, что тебе пришлось пережить все эти ужасы, — с ним Арман избрал другую линию поведения. Он понял давно — Ронове трус! А еще, он из тех, кто хочет быть в комфорте. Он не такой уж и идейный. Вообще-то Арман не любил продажность, но так как сейчас он покупал Ронове, и, следовательно, всё то, что цеплялось к его имени, вплоть до привода церковников к битве, это было как нельзя кстати. Ронове вздохнул. Он всеми силами пытался забыть тот бой, но Арман напомнил и снова в носу встал запах крови, мокрой от крови земли и пота. В ушах зазвучало ненавистное и безнадёжное: «пощады!» –Мне жаль, — повторил Арман. — Я думаю, ты хорошо прошёл через всё это. И ты заслуживаешь почестей. И доверия. Ронове стал внимательнее. –Ты тепреь имеешь власть над церковниками, — продолжал Арман, — а это сила, которую мы тоже поклялись уничтожить. В было время Церковь занимала слишком много места и власти. И это было неправильно. Она преследовала тебя. Помнишь? Если бы Ронове не был трусом, сейчас он мог переломить бы ход истории. Он мог бы пойти с церковниками против Армана. Он мог не подчинить Арману ту власть, которую приобрёл. Мог бы стать Церковью, но он был слаб. Он не мог сопротивляться, и подчиняться ему давно казалось проще, чем самому нести ответственность. –Мы не должны допустить разногласия, — убеждал Арман. –Что я получу? — напрямую спросил Ронове, чем изрядно развеселил мага, ведь всё выходило теперь проще. –Ты будешь моим советником. Будешь иметь хорошее жалование, у тебя будет свой дом…мы отберем дома у наших врагов, думаю, какой-нибудь тебе приглянётся. Женщины, деньги, власть. Что ты хочешь ещё? –А взамен мои церковники не будут властью? — хмыкнул Ронове. Он не был идиотом. Трусом — да. Идиотом всё-таки нет. Он понимал, что Арман ломает на корню всякую возможную оппозицию. –На твоё место может найтись другой, — напомнил Арман, — у тебя просто морда представительная и тебя любят. А ещё ты уже пошумел, прославился. Но слово скажи, и я заменю тебя кем-нибудь другим. И не надейся, что твои церковники тебя защитят. Это сейчас ты им лидер. Но Церкви нет. И они скоро поймут. Вопрос к тебе: останешься ты со мной или будешь вместе с ними похлёбку пустую жрать? Вежливость можно было отставить. Речь зашла об откровенном, наглом торге. –Я согласен остаться, — заверил Ронове и повторил: — согласен. Он был трусом и очень хотел жить хорошо. Быть марионеткой ему было привычно и удобно. И ни одна война не изменит в нём этого. Когда Ронове вышел, Арман удовлетворённо улыбнулся: всё точно приходит в норму! Самые массовые силы — силы хаоса. Представленные оборотнями и вампирами далеко и не помешают ему начать формировать власть. Ронове у него в кармане со своими церковниками, которых Арман очень скоро придавит. Нужен ещё человек, и это, конечно, Базир. Арману нравилась потерянность Базира, его скромность, и идейность. Чисто по-человечески, Арману хотелось сделать что-то для него, и он вызвал к себе этого человека. Спросил: –Какие планы на жизнь грядущую? Базир тоже не был идиотом. Он знал, что надо определиться. Война позволила ему остаться в живых, а дальше? Цитадели нет, существование Церкви почти кончено — это ясно. Враги будут отлавливаться. И что дальше? Грызня у власти и за власть? Базир был начитанным и знал, чем заканчивается каждый передел мира не только для врагов, но и для соратников. Но тогда что делать? Куда податься? Начинать сначала? Он ещё до вызова Армана много думал об этом, и не мог никак принять решение. –Не знаю, — честно ответил Базир, — не могу придумать. –А варианты? — допытывался Арман. Арман явно вёл Базира к тому, что самому Базиру не нравилось. –Мне тридцать четыре года, — ответил Базир, глядя в лицо магу, — и всю жизнь я был связан с церковью. Скоро её не будет совсем. Работать под властью Ронове…нет, это не для меня. Воевать я больше не хочу. Я не знаю, что мне делать, скажу честно. –Воевать ты не хочешь, быть с церковниками не хочешь…что ж, это правильно, — Арман и не ждал иного ответа. — Ты можешь быть в наших рядах и приносить пользу иначе. Нам понадобится составление документов, много бумажной работы, и всё это важно и безотлагательно. Базир молчал. Арман продолжил: –Бумажная работа это не война. И не церковники. Это рутина, которую я могу тебе предложить. Ты получишь должность моего советника, а также жалование, мирную работу и уважение. Базир вдруг улыбнулся, прозрачны его глаза стали светлы: –Спасибо за высокую оценку моих способностей, но нет. Улыбка сошла с лица самого Армана, он помрачнел и спросил: –Ты отказываешься от моего предложения и от моей дружбы? –Да, — ответил Базир. Первым порывом Армана было желание послать наглеца прочь, но он победил этот нелепый порыв и спросил спокойно: –Почему? –Я устал, — честно сказал Базир. — Устал и ненавижу всех. И эти лица, и этот Штаб, и этот поход, и магию, и церковь… –И меня. –И даже себя, — не стал спорить Базир. — Я хотел быть карьеристом. Но в итоге я потерял всё. Сейчас мне придётся начинать жизнь заново, но это лучше, чем путь, который ты мне предлагаешь. Я насмотрелся на всё, что меня окружало, и больше не хочу. Арман помолчал. Он осмысливал, он не был готов к такому отказу. Наконец спросил опять: –И всё-таки, что ты будешь делать? –одно время я был рыбаком, — Базир пожал плечами, — может быть, опять вернусь. Не знаю. Но здесь я не останусь…с позволения. –Рыбаком? — не поверил Арман. — Рыбаком? Провонять рыбой?! –Не вижу ничего плохо. Один из апостолов был рыбаком. И потом, людям нужна рыба. А это точно полезнее того, к чему я прежде имел отношение, — Базир был твёрд. Простота собственного решения показалась ему необычайно прекрасной. Он вспомнил, как был счастлив среди сетей, воды, лодочек, соли. Да, запах рыбы не проходил, руки разъедало от соли, лицо горело от солнца, но он был жив тогда, это точно. –Я не…– начал Арман, но осёкся. Голос дрогнул против его воли. Он увидел в глазах Базира какую-то лёгкую мечтательность, которую сам давно потерял в песках крестовых походов. — Знаешь, иди. Ты свободен. Иди к рыбакам и вообще к кому хочешь. Иди и забудь мои слова. Базир не ожидал такого ответа, и вздрогнул. Ему казалось, что Арман разозлится, но Арман не злился, а скорее, тихо завидовал. В жизни каждого могучего человека наступает такой момент, когда он хочет скрыться в тишине от всего своего могущества. –Базир! — окликнул Арман, когда Базир, коротко кивнув, двинулся к выходу, — если понадобится помощь… приходи. Базир улыбнулся и вышел. Он только что потерял должность, оставил в прострации Армана, распрощался почти со всем прежним миром, и был несказанно счастлив. Наверное, так подступает безумие. –Арман и тебя вызывал? — Ронове появился перед ним. ревнивый и мрачный. –Вызывал, — отозвался Базир. –Зачем? — Ронове чувствовал подвох. Ему не нравилось счастье на лице Базира. Непривычное состояние. –Попрощаться, — усмехнулся Базир и посерьёзнел. — Знаешь, Ронове, однажды я обещал, что прибью тебя после того как всё кончится. –Ну…– Ронове пугливо оглянулся, тут и там церковники. Не хочется на их глазах огребать от Базира. –Я этого не сделаю, — успокоил Базир, — ты сам себя наказывал и наказываешь. Прощай. Базир двинулся по лагерю спокойно и смело. Он хотел собрать нехитрые свои пожитки и уйти. Уйти навстречу тишине и покою, но задержался, поймав вдруг испуганный взгляд Елены С. поддаваясь нежности, подошёл к ней, сказал: –Я ухожу. Она вздрогнула, удивилась, и только потом осознала его слова, спохватилась: –Куда? Базир пожал плечами: –Не знаю точно. Но там не будет всего вот этого… — он обвёл рукою видимую часть лагеря. — Там будет свободна. Наверное. Воздух. –Счастье, — нервно улыбнулась Елена. –Ты береги ребёнка, — посоветовал Базир, — слушайся Аманду. И не жалей. Поняла? –Я не об этом жалею, — промолвила Елена. — Я жалею о том, как я поступила со Стефанией. Она не заслужила такого. А вот я заслуживаю проклятий неба. И всего что будет. –Ничего не будет, — успокоил Базир. — Живи. Стефания не злая. Никогда не была злой. Она несчастная, как и ты, и как я. Она не смогла вовремя уйти, а я вот ухожу. Елена слабо улыбнулась: –Спасибо за доброту. Базир кивнул ей, неловко похлопал по плечу и пошёл уже прочь из лагеря. Его провожали удивлёнными взглядами, но не приставали с вопросами, знали, что он входит в круг доверенных лиц Армана, значит, так надо ему, раз уходит. А ему правда было надо. Позади оставался Арман со своим лагерем, который шёл навстречу новому миру; Ронове, непонимающий последних слов Базира; чуть успокоенная Елена С., не знающая о том, что её ребёнку придётся стать сиротой, потому что Аманда однажды нехорошо усмехнется на политику Армана и вскоре будет арестована, и признается в отравительствах. И Елена пойдёт сначала как свидетель, будет горячо защищать её, а потом попадёт в ту же камеру как пособница. И много будет таких историй, и все их оставлял позади себя до поры до времени Базир. Оставлял их также, как оставлял он оборотней и вампиров, вообразивших, что им выпал шанс откусить себе кусочек чего-то стоящего. Оставлял он и память об Абрахаме, нашедшем покой, и о Стефании, которая, как он надеялся, тоже нашла покой. Базир уносил с собою груз собственной вины, несказанность слов, что надо было произнести и веру в светлое будущее. Он уходил навстречу тому, что не было престижно и не обещало ему власти, но тому, что даровало ему покой на земле и отстраняло его новую жизнь от жизни прежней. Конец произведения. Спасибо за прочтение! С теплым приветом, ваша Anna Raven!