Быть С человеком

Хорошее настроение после встречи с давними друзьями пропадает мгновенно, стоит коснуться шеи Кацуки. Цепь и шипы на красном кожаном ошейнике — серебряные. Шото одергивает руку и с минуту глупо пялится на недовольного человека. Черт, а ведь тот, как никто другой знает о непереносимости вампирами серебра. — Ну что, Двумордый, так и будешь стоять уродливым манекеном? Дай пройти. — Кацуки специально толкает его плечом, задевая руку крупным, конечно же, серебряным браслетом. — Детка? — Шото вкладывает в этот вопрос всю обескураженность. Он действительно не может сообразить, что пошло не так за какие-то жалкие сутки. — Детка, что случилось? — Кацуки не отвечает, закрываясь в комнате от дальнейшего разговора. Шото решает поговорить с ним утром, все же его человек слишком темпераментный, чтобы надоедать ему по пустякам или пытаться помириться, когда тот закрывает дверь. Его нужно оставить в покое на несколько часов, а потом он сам приходит с претензиями и гневными ругательствами. Но не в этот раз. Шото робко открывает дверь в десять утра. Кацуки обычно встает в семь и идет готовить, сейчас же он лежит и играет с котом. — Детка? — после вопроса его глаза ослепляет луч света. Черт-черт-черт. Это просто катастрофа! — Эй, Двумордый, ты там не поджарился, а? — Кот тоже вопросительно мяукает. Видимо, Кацуки уже успел перетащить на свою сторону этого предателя. — И знаешь, что, я тут подумал, а не разнообразить нам рацион. Что насчет итальянской кухни? — Шото молится всем покровителям мертвых, чтобы этот мальчишка не выкинул очередной трюк. — Пицца? — с надеждой спрашивает он. — Пожри говна, тот же эффект будет. Нет, Двумордый, у меня есть кое-что получше. — Кацуки достает из пакета с тумбочки спагетти и — Шото не верит глазам — чеснок. — Какая же итальянская кухня без этих малышек. — Он проходит мимо и чуть ли не тычет головками чеснока Шото в нос. — Ммм, что скажешь, принцесса? — Слышать привычное прозвище безумно приятно, Шото хватается за него, как за возможность помириться и хотя бы узнать что случилось. — Детка, все, что ты готовишь — божественно. Но почему ты такой напряженный? — Через отвратительный запах, аллергию и ужасный зуд Шото подходит вплотную к своему человеку и начинает массировать его плечи. Переходит на шею, ведет пальцами вверх к ушам и щекам и натыкается на очередную серебряную побрякушку. Три колечка в прекрасных аккуратных ушках его детки обжигают. — Оу, принцесса, это я напряженный? Посмотри-ка, как тебя скрутило. Не понравились новые аксессуары? А у меня для тебя еще один сюрприз, только вчера сделал. — Кацуки высовывает язык, и там снова гребанный серебряный пирсинг. — Так хотел тебе отсосать, а потом вылизать твою жаждущую внимания дырку, даже прибегнул к закромам твоей крови, чтобы быстрее зажило. Хочешь почувствовать его в себе? — Кацуки ведет металлическим шариком по чужой щеке, а Шото лишь пришибленно дергается от сильной боли. — Представляешь, как хорошо он будет ощущаться там, внутри. — Юркие руки залезают под рубашку и обжигают поясницу и задницу. — Ох, принцесса, что-то я с тобой заболтался, меня ждет итальянская кухня. — Кот, которого так и назвали «Кот» недовольно виляет хвостом и уходит за Кацуки, оставляя Шото одного: возбужденного от низкого хриплого голоса и растерянного из-за интенсивной терапии болью. Он все еще ни черта не понимает. Что произошло с его деткой за один вечер, почему он стал таким жестоким? Когда Шото отмирает и собирается с силами, чтобы войти на кухню, его встречает терпкий запах хорошего, качественного чеснока, идеально подходящего для прекрасных итальянских блюд. — Знаешь, Двумордый. — Весь прогресс, судя по обращению, пошел на спад, — я тут подумал, насколько отношения с тобой ограничивают мою жизнь: я даже не могу приготовить чесночные багеты, потому что хлеб — это единственное, что ты жрешь помимо собы. Но сейчас у меня появилась возможность исправить эту несправедливость. — Шото видит, как весь запас багетов становится непригоден для пищи, словно в замедленной съемке. И когда только Кацуки успел приготовить чертов соус? — Но Детка, ты же сам терпеть не можешь запах чеснока, даже в несчастных багетах. — Кацуки гремит ножами и окидывает Шото презрительным взглядом, Кот смотрит также, а потом впивается коготками в ногу, мурлыча от ощущения собственной важности. Каков подлец, забыл, наверное, как Шото его откармливал и семь раз возвращал домой после психов Кацуки с неизменным «не смей возвращать домой это блохастое чучело». — Так было раньше, пока я плясал под твою дерьмовую дудку, но сейчас все изменилось. Я больше не намерен терпеть ущемление из-за твоих чертовых закидонов. — Кацуки, это я пляшу под твою «дерьмовую дудку», потому что ты не оставляешь мне выбора. Но что я сделал не так, почему ты злишься на меня? — Шото правда пытается понять, но на ум ничего не приходит, да и Кацуки способен зацепиться за любую мелочь. Хотя его месть не всегда так болезненна (Шото никак не может оправиться от такого долгожданного и желанного пирсинга языка, испорченного серебром) но человека он выбрал себе на редкость сварливого. — Ты даже не понимаешь, где накосячил. — Кацуки вздыхает. — Ты безнадежен, Двумордый. — и выталкивает его за дверь, оставляя в своей обители лишь Кота. Конечно, Шото может спокойно разбить даже стену, но он хороший вампир, ценящий личные границы своего человека. Порой это сложно, иногда хочется свернуть хрупкую чистую шею, но Шото не позволяет себе подобного насилия ни при каких обстоятельствах. Поэтому он просто ждет подходящего момента для разговора. Но проходит четыре часа, а Кацуки и Кот продолжают смотреть волком или полностью игнорировать его существование, пожевывая бедные испорченные багеты. (Кто бы мог подумать, что кошак из солидарности тоже перейдет на мучное и макароны) И тогда Шото приходится брать все в свои руки и создавать обстоятельства примирения. На кухонном столе лежит брошюра с объявлением о ярмарке, Мидория сунул ее ему, ссылаясь на то, что Каччан обожает всякие экстремальные аттракционы. То что надо. Шото подхватывает красочный лист и врывается в комнату, преисполненный надежды. — Детка, пошли на ярмарку, а? — Он склоняет голову чуть вбок, это всегда работает и бьет по жалости Кацуки. — Зайдем в комнату страха. — О, да, Двумордый. — Кацуки хищно ухмыляется и вырывает брошюру из чужих рук. Это заставляет искренне улыбнуться, они на верном пути. Какое же Шото ждет разочарование, когда он оказывается в зеркальном лабиринте. Отсутствие собственного отражения вызывает панику и нервозность, а Кацуки, как ни в чем не бывало бродит и, будто нарочно, натыкается на тупики. — Когда это кончится, Бакуго? — после трех часов хождений по разным зеркальным лабиринтам серьезно спрашивает Шото. Кацуки вздрагивает, уже отвык от обращения по фамилии. — Когда ты извинишься, Двумордое недоразумение. — После двух дней чертовой войны уже я требую извинений или хотя бы объяснений, почему ты так раздражен. — Кацуки хмурится и сжимает кулаки. Очарователен. — Да потому что ты вместо свидания со мной пошел лизаться с Деку. Шото, я же, мать твою, даже с подачей приглашения заморочился — письмо в стиле восемнадцатого века. А ты просто бросил меня. — И тут Шото начинает осознавать, что пошло не так. — Кацуки, я почту не читаю. — Это была такая глупая ошибка, которой можно было избежать, вскрыв одну жалкую записку. — Но это был красивый конверт. И, эй, ты не отрицаешь, что сосался с Деку. — Шото вздыхает и прикрывает лицо ладонью. Какой абсурд. — Я целовал Мидорию семьдесят лет назад, он еще живым был, после пьянки, приняв его за свою тогдашнюю девушку. Твоих родителей в то время в планах не было, ни то что тебя. Тем более ты знаешь, что я люблю тебя и не променяю ни на кого. — Черт, да ты не принцесса, ты королева проебов. — Кацуки закусывает губу. — Ты должен мне свидание, усек? — Шото кивает, хватает Кацуки за руку и бежит на выход из этого адского места.