Столица пустых спичечных коробков

Париж, 1969 год. В Париже вечно пахло сыростью, свежим хлебом и приторными сладкими духами. Последними — особенно сильно. Создавалось ощущение, что существовали специально обученные люди, которые сновали по улицам и втайне распыляли по воздуху нескончаемые флакончики дешевых копий «Шанель номер пять». Джисон никогда не страдал аллергией, но к пятому месяцу проживания в Париже покрывался красными пятнами от одного только вида из окна. Джисон ютился в тесной каморке, делил кухню и ванную комнату с десятью людьми, грыз дешевые багеты на завтрак, обед и ужин, удивлялся, почему Эйфелева башня пользуется во всем мире такой популярностью, зачитывался Гюго и Бальзаком, не мог выдавить из себя ни строчки, выучил с десяток французских слов, а когда пытался их произнести, проклинал тех, кто однажды решил, что построить Вавилонскую башню — это отличная идея и совсем не разгневает бога. Джисон. Ненавидел. Париж. Джисон ушел из дома, едва ему исполнилось восемнадцать. Если там никогда не было счастья, значит, нужно просто найти его в другом месте. Чем дальше — тем вернее. Кажется, Париж был не самым удачным выбором, но первый блин всегда комом, верно? С работой тоже не везло, так что Джисон в отчаянии соглашался на все. — Джи, ты вроде упоминал, что неплохо поешь, — едва ли не с порога начал Крис — его единственный во всем Париже приятель, когда однажды заявился к нему домой без приглашения. — Ну, никто не жаловался. — Превосходно! Мне нужно уехать на месяц, а на работе вместо меня нужен пианист и певец. Справишься? Платят не бог весть сколько, но там буквально пару часов по вечерам. — А где работа? В ресторане? — Почти, — Крис замялся. — В публичном доме. Правда, он не совсем обычный. Там работают строго джентльмены для… других джентльменов. — То есть, это бордель для инвертов? — Грубо говоря — да. — Хорошо, я в деле. Буквально на все. Трехэтажное кирпичное здание практически не выделялось на фоне других домов такой же типовой застройки. Разве что музыка оттуда раздавалась чаще да свет ночью горел практически в каждом окне. Заведение с большой неоновой вывеской «Берлога» официально значилось как место, где мужчины могли отдохнуть от семьи, расслабиться за кружкой пива и послушать живую музыку. На деле же все было несколько более деликатно: в «Берлогу» приходили состоятельные и чаще всего женатые мужчины, чтобы приятно провести ночь с другими мужчинами — порочными созданиями со дна общества. Но так ли порочны те, кто продает свое тело, чтобы выжить? Не больше ли порока в самих клиентах, которые снимают крестик и обручальное кольцо, прежде чем нарушить все свои клятвы и наброситься в порыве похоти на молодое измученное тело? В «Берлоге» балом правил рыжебородый старикашка по имени Моджер. Джисон видел его лишь однажды в свой первый рабочий день: тот горделиво вышагивал по залу, высматривал что-то своими маленькими крысиными глазками, держал под руку молодого, представительного вида мужчину и назойливо шуршал у него под ухом. Джисон не успел рассмотреть Моджера повнимательнее — да и не стоил он того, потому что настало время его выступления. Захудалое пианино стояло в углу на небольшом выступе. Живая музыка здесь не пользовалась большим спросом и выполняла лишь одну функцию — не дать лениво слоняющимся гостям совсем уж заскучать до начала главного шоу — танцев «Волчьей стаи». В «Волчью стаю» входило с десяток искусных танцоров, но звездами вечера неизменно являлись трое: Гелиос — его наверняка прозвали так из-за поцелованных веснушками щек; Принц, чье имя говорило само за себя, потому что его идеальные черты лица будто вышли из-под пера талантливого художника; и Шерхан — парень с ярко-рыжими волосами и аккуратным шрамом на правой щеке. Джисон не мог оторвать от него взгляда: потрясающе красивый, он двигался так, словно его тело писало музыку, да только на лице невозможно было прочесть ни одной эмоции. Поразительная завораживающая пустота. После своих выступлений Джисон всегда задерживался еще ненадолго, чтобы посмотреть, как танцует Шерхан. А каждое выступление Шерхана и «Волчьей стаи» заканчивалось одинаково: они замирали в одной позе на сцене и ждали, пока кто-нибудь подойдет, предложит свою цену за ночь с ними и уведет на второй или третий этаж «Берлоги». Один за другим танцоры спускались со сцены и удалялись из зала, держа под руку очередного влиятельного кавалера. Шерхана всегда выбирали в числе первых. Он никогда не брал никого за руку и улыбался жуткой, безжизненной улыбкой, но клиентов это только раззадоривало. Недоступное всегда хочется покорить, сильное — сломать, непокорное — подчинить. На второй неделе работы в «Берлоге» во время своего выступления Джисон остро почувствовал на себе прожигающий взгляд. Новое ощущение, потому что обычно никому до него не было дела. Чаще всего он играл что-нибудь ненавязчивое, иногда — напевал современные шлягеры, но его голос терялся в звоне бокалов и чужих разговорах. Джисон продолжал наигрывать незамысловатую мелодию, отрывая глаза от пианино и рыская ими по залу. Почти сразу, недалеко от его закутка обнаружилась знакомая рыжая макушка. Джисон впервые в жизни встретился с ним взглядом и едва не забыл, как играть на пианино, моргать, дышать и существовать. Джисон попытался выдавить из себя вежливую улыбку, но Шерхан в ответ лишь раздраженно закатил глаза, развернулся и направился в сторону лестницы. Чуть позже, уже во время выступления «Волчьей стаи», они снова заметили друг друга. Джисон мялся в толпе и завороженно наблюдал за отточенными движениями Шерхана. Отвернулся лишь тогда, когда тот снял с себя меховую накидку, демонстрируя стройный торс и оставаясь в одних обтягивающих кожаных лосинах. Было неловко наблюдать, как истекала слюной похотливая публика, как тянулась за бумажниками и отчаянно махала купюрами. Там никого не интересовало искусство танца. Шерхан то и дело обнаруживался неподалеку во время выступлений Джисона. Джисон больше не допускал роковой ошибки первого раза, не оглядывался и никак не реагировал на него, чтобы не смущать, но старался играть и петь громче — так, чтобы ему было лучше слышно, и исполнял свои лучшие песни. Может, Шерхану они понравятся тоже. Будет ли он вспоминать о Джисоне, если случайно услышит их в будущем? Как его зовут на самом деле? Джисону даже мысленно не хотелось обзывать его этим пошлым и безвкусным прозвищем. Наверное, стоило самому придумать что-то менее раздражающее — Рыжик или Лис, но изменило бы это что-нибудь? Суть та же, только в другой обертке. Джисон не терял надежды узнать его настоящее имя, хотя задача даже теоретически казалась невыполнимой. Джисон не видел, чтобы рыжеволосый хоть с кем-то общался — для него не существовало никого. Но зачем-то же он спускался на первый этаж каждый вечер. За два часа до его собственного выступления. И слушал. Джисон знал, что слушал. Это стало их маленькой традицией. Каждый вечер они наблюдали друг за другом, но искусно притворялись, что ничего не происходит. К концу третьей недели Джисон все чаще задумывался о том, как легко было бы закончить последнюю песню, закрыть крышку пианино, спуститься со своей миниатюрной сцены, подойти к нему и сказать хоть слово. Джисон никогда не слышал его голоса и даже не был уверен, что он способен говорить, пока однажды не столкнулся с ним случайно у служебного входа. — Огня не найдется? — Не курю, — ответил Джисон, впервые в жизни сожалея об этом. Парень раздраженно повел плечами и снова полез в карманы, возможно, надеясь, что судьба все-таки сжалится над ним и он просто невнимательно искал в первый раз. — Чего пялишься? — не отрываясь от поисков, сердито произнес он. — Впервые вижу тебя так близко. Обычно ты издалека меня слушаешь. — Кто сказал, что я тебя слушаю? — Значит, просто так каждый раз приходишь ко времени моего выступления и уходишь сразу, как только я заканчиваю? — с вызовом отозвался Джисон, но вся спесь улетучилась, едва взгляд танцора оторвался от своей злосчастной ветровки и столкнулся со взглядом Джисона. Зря он это сказал. У Шерхана от такой наглости аж желваки вздулись. — Не придумывай глупостей. Сто лет ты мне сдался, — процедил сквозь зубы. — Прости, если обидел. Хочешь, куплю тебе зажигалку? Ответом послужила захлопнувшаяся прямо у его носа дверь. Но Джисон все равно зачем-то дошел до круглосуточной палатки со всякой мелочью за углом, не нашел зажигалки и купил коробок спичек с изображением Эйфелевой башни. Наверное, какая-то ограниченная серия — он таких раньше нигде не видел. Внутри «Берлоги» уже сновала толпа гостей, но рыжая макушка в толпе нашлась быстро. Джисон так виртуозно протискивался между людскими телами, словно от этого зависела его жизнь. Нагнав Шерхана, он осторожно потянул его за край ветровки, сунул в ладонь коробок и ушел быстрее, чем успел бы получить тумаков за самоуправство. В конце концов, его дело, что он с этими дурацкими спичками сделает — Джисон просто хотел помочь. Джисон зверски устал. Осталось отработать всего два дня в этом треклятом заведении и больше он сюда ни ногой. И как только у Криса получалось работать здесь столько лет? Неужели его не отвращала вся эта атмосфера? Неужели ему не жаль всех этих отчаявшихся парней? Как они дошли до такой жизни? Сколько боли скрывалось в каждом танцоре, который каждую ночь вынужден делить постель с разными людьми? Был ли хоть кто-то из них счастлив? И как на самом деле зовут Шерхана? Он не появился на следующий день: ни во время выступления Джисона, ни даже во время собственного — Гелиосу и Принцу досталось еще больше внимания, чем обычно, и несмотря на их яркие, будто приклеенные улыбки, даже на расстоянии чувствовалась их усталость. Почему его не было? Вдруг это все из-за спичек? Джисон показался ему слишком настойчивым, и он не захотел его видеть. Звучало как полный бред, но в тревожном подсознании даже самые абсурдные идеи начинали обретать смысл. Джисон добрел до бара, чего не делал раньше никогда: алкоголь пить не позволяло ни финансовое состояние, ни слабое здоровье. Но ему нужно было узнать — или хотя бы попытаться узнать, все ли с Шерханом в порядке. — Почему сегодня не было рыжего танцора? — осторожно поинтересовался Джисон у бармена, вызывая у того неприятную ухмылку. — Наша принцесса сегодня не в тонусе, если так можно выразиться. — Заболел? — Производственная травма, ха-ха. Джисон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он ненавидел это место, этих людей, считавших, что за их гроши они получали полную власть над телом человека, и эту жизнь Джисон ненавидел тоже. Следующий день был последним в «Берлоге» и во Франции. Утром Крис возвращался из Рима, а в обед туда уезжал сам Джисон. Париж за полгода — и последний месяц в особенности — успел высосать из него всю душу без остатка. Катастрофически хотелось уехать. Джисон раз за разом обвинял себя в том, что за все это время здесь так и не получилось найти нормальную работу, влюбиться в грязные тесные парижские улочки, проникнуться их атмосферой, обзавестись друзьями и стать частью чего-то особенного. Париж не подарил ничего, кроме бесконечной тоски и безответной влюбленности в парня с пустыми глазами. Джисон не ожидал увидеть его в последний раз. Ночь понедельника — единственная, когда нет танцевального шоу, но в заведении все равно многолюдно, а большинство танцоров слоняется по залу, ожидая, пока кто-нибудь к ним подойдет. Шерхан сидел на полу — с задней стороны лестницы, и его можно было заметить, только если искать целенаправленно. Поэтому Джисон заметил его моментально. Решил: пошло все к черту, самое худшее, что может произойти — он получит от Шерхана в глаз. Зато хотя бы поговорит с ним напоследок, пусть даже жалкие пару минут. — Привет, — осторожно произнес Джисон, усаживаясь на пол рядом с парнем. — Опять ты? — Шерхан даже головы в его сторону не повернул. — Я уезжаю завтра. Не хотел уходить не попрощавшись. — Что, предлагаешь мне слезами разразиться? — Нет, ничего не предлагаю. Просто хотел спросить у тебя кое-что. Можешь не отвечать, если не хочешь. — Ну валяй. — Как тебя зовут? — Шерхан, — он повернулся к Джисону и осклабился. — Так зовут не тебя, а тигра из «Книги джунглей». — Ну какой ты заносчивый... Меня зовут Минхо. Ли Минхо. Так устраивает? Джисон ожидал какого угодно ответа — кроме прямого. Что-то подсказывало, что в этот раз он не врет. Может, не так страшно раскрываться перед человеком, которого видишь в последний раз в жизни? — Хан Джисон, — Джисон протянул руку Минхо — как же хорошо, что его наконец можно называть настоящим именем. Красиво, мягко, почти на выдохе: Мин-хо. Это подходило гораздо больше дурацкой клички. Минхо бросил насмешливый взгляд на протянутую руку, но почему-то все равно пожал ее, задерживаясь чуть дольше, чем требуется для обычного приветственного рукопожатия. Или Джисон просто сходил с ума. — Это все, конечно, здорово, Хан Джисон, но я должен идти, иначе Моджер вставит мне пистонов, если я и сегодня ничего не заработаю. — Возьми меня. В смысле, я тебя возьму. То есть, не в том смысле, а просто… Можно, я просто посижу с тобой? Я ничего не хочу от тебя. У меня есть вот, — Джисон выгреб из кармана несколько смятых купюр и сунул в руки Минхо. — На сколько хватит? Минхо насмешливо повел бровью, пересчитал деньги буквально за несколько секунд — чувствовался большой опыт, и сказал: — Два часа. Ты на это хочешь спустить всю свою зарплату? На самом деле, это была не вся зарплата, но большая ее часть. Немного денег Джисон отложил еще в начале месяца на дорогу до Рима. Тех денег, что он всучил Минхо, хватило бы, как минимум, на неделю спокойной жизни в самом Риме — до тех пор, пока он не нашел бы какую-нибудь захудалую работу. Но в тот момент он плевать хотел на все — кроме возможности побыть с Минхо хотя бы пару часов. — Моя ведь зарплата. Что хочу, то и делаю. — Любой каприз клиента для меня — закон, — Минхо улыбнулся той хищной улыбкой, которую дарил посетителям этого заведения каждую ночь. Умел ли он улыбаться по-настоящему, а не так, словно готов напасть в любую минуту? Джисону очень хотелось увидеть — хотя бы раз. — Только не ной потом и не требуй денег назад — не получишь. — Что ты, я даже не думал. — Подумаешь, когда к утру заурчит живот, а жрать будет нечего. — Не впервой. Они поднимались по хлипкой деревянной лестнице, и гул голосов в главном зале с каждым шагом затихал, пока не сменился на какофонию новых звуков — хриплые стоны, шлепки кожи о кожу и едва ли не синхронный стук кроватей о стену. Порочная симфония, от которой у Джисона моментально вспотела шея и покраснели щеки. Руки почти потянулись к ушам, чтобы перекрыть этот шум хотя бы на какое-то мгновение, но Минхо впереди резко остановился, чуть не сбивая его с ног, открыл одну из бесконечного множества дверей и жестом пригласил войти внутрь. Джисон ни разу не поднимался ни на второй, ни на третий этаж и не был ни в одной из комнат — и мысль о том, что ближайшие и, возможно, единственные два часа, которые ему доведется провести в этой жизни с Минхо, пройдут в окружении звуков чужого удовольствия, страдания и боли, казалась невыносимой. — Здесь есть выход на крышу? — решил попытать удачу Джисон. — Что, не нравится антураж? — Минхо криво усмехнулся, но дверь все же закрыл и осторожно потянул Джисона за собой. Дверь на чердак едва можно было назвать таковой: замок был сломан, и единственное, что удерживало ее на месте, чтобы не пропускать сквозняк, это тряпка, намотанная на дверную ручку и зацепленная за ржавый, торчащий сбоку гвоздь. Минхо, видимо хорошо с этим узлом знакомый, ловко развязал его, взобрался вверх по лестнице и протянул руку Джисону. Интересно, это он так своеобразно заботился о нем или просто отрабатывал свои деньги? По его лицу невозможно было понять, о чем он думал. Они устроились почти у самого края крыши на грязном резиновом настиле: Джисон хотя бы попытался немного очистить его перед тем, как примоститься, тогда как Минхо плюхнулся рядом без всяких колебаний. С крыши открывался неплохой вид на близлежащий район. Несмотря на поздний час, свет в некоторых окнах все еще горел. Что происходило за этими уютно светящимися прямоугольниками? Какие истории там скрывались? О чем думали и мечтали те люди, сколько любви, боли, надежды и слез таили они в своих сердцах? — Ты можешь пойти поспать, если хочешь. Я в курсе, что вчера тебе было плохо, — нарушил тишину Джисон и тут же почувствовал себя виноватым, словно своим напоминанием еще раз сделал Минхо больно. — Смотри не лопни от благородства, — Минхо достал из кармана сигарету и спички — со знакомым коробком, где нарисована башня. Головка спички мазнула по ободку коробка, и резкий звук вторил таким же резким словам. — Почему ты злишься на меня? — Джисон повернул голову в сторону Минхо и тщетно попытался поймать его взгляд. Минхо втянул и без того худые щеки, вдыхая горький дым, и медленно смакующе его выдохнул. Ветер нес дым в сторону Хана, который изо всех сил пытался не закашляться. — Я тебя обидел чем-то? — Я не злюсь конкретно на тебя. Я просто… — Минхо тяжело вздохнул. — Просто устал, понимаешь? Особенно от спасителей вроде тебя. Вы приходите, видите мою смазливую рожу, вам становится меня жалко, но вы думаете, что влюбились, обещаете, что вытащите из этой грязи, исцелите силой своей любви, подарите счастливый конец. Но чем больше вы в это погружаетесь и чем больше узнаете, сколько грязи и гнили во мне самом, тем больше понимаете, что это все — не для вас. И уходите. — Но я ничего тебе не обещал. И в любви вроде тоже не признавался. — Тебе и не нужно, бельчонок. Твои глаза говорят громче любых слов, — Минхо наконец тоже повернулся в сторону Джисона, поймал его взгляд и издал глухой смешок, не дрогнув ни одним мускулом на лице. Джисон смутился, забегал глазами по небу, пытаясь найти звезду, на которую можно убежать. — Прости, что навязался. Не хочу, чтоб ты из-за меня расстраивался. — Никогда не влюблялся раньше, да? — Минхо спросил, но тут же поднял руку с недокуренной сигаретой вверх, жестом останавливая Джисона от ответа. — Тоже можешь не говорить. Очевидно. Не самый удачный первый раз. — А ты когда-нибудь любил? — Я не верю в любовь. Когда был маленьким, наивным и читал глупые книжки — верил. А теперь больше не могу. Я верю в страсть, верю в похоть, даже в мимолетное очарование. Но в любовь — нет. — Наверное, это грустно — не верить в самое светлое чувство на Земле. — Поверь мне, бывают вещи гораздо грустнее. — Да? Что например? — Узнаешь в свое время. Не буду тебя раньше времени расстраивать, — Минхо затянулся в последний раз, потушил сигарету о подошву ботинка и выбросил окурок с крыши. Джисон поморщился. — Значит, я все-таки немного тебе нравлюсь, — Джисон улыбнулся, будто звезду с неба достал и на ладошке держит. — Иначе вывалил бы все как на духу. — Нет, ты просто меня утомил своей болтовней, — Минхо заворчал, но Джисон мог поклясться, что услышал отголосок улыбки в его словах. Счастье теплым одеялом обволакивало сердце, даже если это самое близкое к искренней эмоции, что он получит за эти два часа от Минхо. — Полчаса прошло. — Что, уже? — Минхо казался искренне удивленным. — Вот бы и с остальными время так летело. — Хочешь, помолчим? Когда молчишь и ничего не делаешь, время тянется дольше. — А ты сам чего хочешь? — Тебе правда интересно? — Если скажу, что да, не начнешь много о себе воображать? — строго спросил Минхо. — Не начну! — с готовностью отозвался Джисон. — Ну тогда валяй. — Прямо сейчас хочу просто сидеть рядом с тобой. Слушать твой голос. Смотреть на тебя, — Джисон украдкой бросил взгляд на Минхо и с удивлением заметил, что тот уже сам смотрел на него. Если бы в глазах можно было читать книги, глаза Минхо представляли бы из себя сплошь пустые страницы. Интересно, всегда ли так было или он научился с годами прятаться: скрывать свои чувства, мысли, историю своей жизни — потому что, если не можешь сберечь тело, пытаешься сберечь хотя бы душу. — А в масштабах вселенной? — Хочу объездить много стран, пообщаться с множеством разных людей, узнать, чем они живут, писать об этом песни, рассказывать в них о чужих историях и делиться этими историями с миром, — Джисон сделал короткую паузу и снова посмотрел на Минхо: тот дернул уголком губ, будто уже был готов выпалить очередную колкость. — Я знаю, о чем ты думаешь. Это глупо, наивно и по-дурацки. Я и сам это понимаю. — Нет, Хани, — выдохнул Минхо. — Я так не думаю. Я завидую тебе. Мне бы хотелось уметь мечтать так же. Глупо, наивно и по-дурацки. — Никогда не поздно начать, — пылко отозвался Джисон, стараясь не показывать виду, что дышать стало немного труднее от между делом произнесенного ласкового прозвища. — У меня мечтательные механизмы заржавели. — Это дело поправимое. Я тебя научу. Сначала закрой глаза. Минхо поджал губы и недоверчиво приподнял бровь. — А вдруг ты меня с крыши скинешь? — Зачем мне скидывать тебя с крыши? Чтобы почти пустой коробок спичек украсть? — Это очень красивый коробок. — Слушай, я, конечно, нищий, но не настолько же. С губ Минхо слетел смешок: глухой, короткий, едва уловимый. Минхо, сам себя испугавшись, тут же прикусил губу в тщетной попытке вернуть странный, непривычный звук обратно, но было поздно — Джисон уже услышал. — Тогда лучше сам закрой мне глаза. — А можно? Минхо подавился воздухом. Когда у него в последний раз спрашивали разрешения на что-то? И спрашивали ли вообще? Он собирался с мыслями несколько мгновений. — Можно. Ладони предательски вспотели, когда Джисон устроился позади Минхо, медленно перекинул руки через его плечи, стараясь сохранять максимально возможную дистанцию, и наконец едва уловимо дотронулся ладонями до лица. Пальцы щекотали его брови, у мизинчиков чувствовалось чужое дыхание. Нос холодный, хотелось прижать ладони еще ближе и согреть — у Джисона руки всегда были теплыми. Джисон чувствовал запах дешевого порошка на воротничке рубашки Минхо. Кожа, наверное, пахла точно так же. — Что дальше? — А? — Джисон на минуту потерял связь с миром, потому что весь мир сжался до ссутуленной фигуры Минхо — слишком близко. — Мечтательный механизм. — Ах да, точно. Закрой глаза. Постарайся ни о чем не думать. Сосредоточься на темноте, пустоте и тишине. Если какая-то мысль настойчиво лезет в голову, представь ее в виде футбольного мяча и отбивай всякий раз, когда она появляется. Попробуй посидеть так хотя бы пару минут. — И как это поможет мне в мечтании? — Прежде чем заставить механизм работать, нужно привести его в порядок. Очистить от мусора. Логично? — Логично, — нехотя сдался Минхо. Несколько минут они сидели в полной тишине. Руки Джисона, которыми он закрывал глаза Минхо, потихоньку начинали затекать, но он стоически терпел. Минхо задышал глубже: вдыхал полной грудью ночной воздух, затягивался им, как сигаретой, и выдыхал невидимые колечки дыма от своих мрачных мыслей. — А дальше? — Теперь представь место, где тебе хотелось бы оказаться через несколько лет. — Я… я не знаю. Пустота в голове. — Придумай что угодно. Не стесняйся нести чушь, я так обычно песни пишу, — Минхо повел плечом — Джисон уже успел выучить, что так он тоже усмехается беззвучно. — Опиши это место мне вслух, так легче будет. — Не знаю… Ну, дом. — Хорошо. В городе или за городом? — Лучше в деревне где-нибудь. — Большой? — Средний. В большом убираться замучаешься. — Тоже верно. Что еще? — Коты. — Сколько? — Трое. Суни, Дуни и Дори. Два рыжих, а один серый. — Любишь котов? — У меня в детстве во дворе жил один, драный такой, плешивый, на всех шипел, а меня любил. Я его подкармливал постоянно, а он меня в школу провожал, почти как собака, — в голосе Минхо послышалась улыбка. Руки свело — то ли от долгого пребывания в одной позе, то ли от желания обнять. — Я все просил у мамы разрешения, чтобы домой его забрать, но так и не допросился. Мне вообще нельзя было животных заводить, тогда я решил, что, когда вырасту, заведу себе сразу троих котов. Даже имена им заранее придумал… Господи, что за бред я несу. — Не останавливайся. — Обычно я слышу это предложение совсем в другом контексте, — Минхо фыркнул, а Джисон, осмелев, быстро ущипнул его за ухо. — Ну что за язва! Не отвлекайся. — Все, больше ничего не вижу. Можешь убрать руки. Джисон послушался, испытывая одновременно радость — наконец-то можно шевелить затекшими конечностями, и тоску — даже такого кусочка физической близости больше нет. — Ты хорошо справился для первого раза. — И еще одно предложение в копилку двусмысленных, — ухмыльнулся Минхо. — Ты ужасен, — Джисон небольно ткнул его в плечо. — Час остался, — как приговор, озвучил Минхо. — Целый час! — Джисон воскликнул нарочито весело, пытаясь приободрить их обоих, но у самого внутри что-то больно заскреблось от этого осознания. — Помолчим, чтобы время тянулось дольше? Минхо коротко кивнул, достал еще одну сигарету, долго и тщательно смаковал ее, вертел в руках спичечный коробок и выглядел так, как будто усиленно размышляет о чем-то. В коробке оставалась одна спичка. Минхо аккуратно подцепил ее ногтем, зажег резким движением, поднес к лицу и принялся наблюдать, как огонь стремительно обволакивал черенок чернотой, как крошечное пламя приближалось к его коже, и буквально за долю секунды, прежде чем оно успело бы облизнуть обжигающим теплом кончик пальца, Джисон подул в ее сторону, заставляя потухнуть. — Я бы и сам потушил. — Не похоже. — Зря волнуешься, — Минхо выбросил спичку в сторону, но пустой коробок положил обратно в карман ветровки. После этого потянулся рукой к волосам Джисона, провел двумя пальцами по выбившейся обесцвеченной прядке и, кажется, хотел задержаться дольше, спуститься ниже, забрать кусочек тепла со смешной пухлой щеки. Но, конечно, ничего подобного он не сделал. Рука под тоскливым взглядом Джисона вернулась на собственное колено. Минхо, судя по всему, заметил, как погасли лампочки в глазах Джисона, и прокомментировал ехидно: — Можешь обнять меня, если хочешь. — Почему думаешь, что хочу? — Ты бы видел себя со стороны, Хани. Не лицо, а открытая книга. — Глупости. Это, наверняка, ты сам меня обнять хочешь, но гордость не позволяет признаться, лицо боишься потерять. Но ничего, — усмехнулся Джисон и придвинулся ближе, почти задевая плечом плечо Минхо, — я человек не гордый, могу и сам обнять. Джисон повернулся к нему всем корпусом и раскрыл руки. Не лез первым и не подался вперед: Минхо мог отказаться, и Джисон этого даже ждал. Ждал, что тот отшутится, скажет что-нибудь колкое, устало закатит глаза, бросит пустой спичечный коробок в его сторону. Но Минхо молча обвил Джисона обеими руками за талию, устало положил голову ему на грудь и закрыл глаза. После полутора часов полунамеков на касания этого было слишком много, так много, что сердце готово было разорваться на кусочки, но у них ужасно мало времени, поэтому Джисону ничего не оставалось, кроме как прижать его крепче, дышать глубже и следить за слишком стремительной секундной стрелкой, которая бешено носится по циферблату его наручных часов, безжалостно отсекая минуту за минутой. — Я сейчас скажу глупость, о которой тут же пожалею, — раздался приглушенный голос Минхо. Почти успевший задремать Джисон тут же очнулся от полудремы и первым делом бросил взгляд на часы: оставалось десять минут. — Тогда обязательно надо сказать. — Мне кажется, что я за эти два часа прожил целую жизнь. Горло сдавило от внезапной искренности. — Надеюсь, это была не самая плохая жизнь. — Лучшая, на которую я только мог бы рассчитывать. Джисон не был таким наивным, как могло показаться на первый взгляд, но маленькая часть его хотела верить, что Минхо оставят в покое до конца ночи. Да, он обязан был находиться в главном зале до утра, но может быть, никто бы не заметил, если бы они… — Шерхан, наконец-то и ты здесь, — как из-под земли перед ними возник мужчина средних лет: с жидкими усиками, блестящей лысиной и гадкой ухмылкой. Джисона затошнило от одного только его вида. — Я заскучал без тебя. Развеселишь? — Всенепременно, — равнодушно отозвался Минхо. — Поднимайся пока в комнату, я догоню. — Не заставляй меня долго ждать. — Ни за что на свете. Когда мужчина удалился, Минхо перевел взгляд на Джисона и засмеялся. — Что смешного? — Видел бы ты свое лицо. — Открытая книга, да, я помню, — раздраженно отозвался Джисон. — Удивительно, как у тебя хватает терпения не плевать таким ублюдкам в их мерзкие рожи. — Годы тренировок. Они замолкли. Джисон рассматривал Минхо, пытаясь мысленно впитать каждую черточку его лица, чтобы ни в коем случае не упустить ни эту крошечную родинку на носу, ни шрам на щеке, ни взгляд, в котором впервые за все время забурлило что-то кроме пустоты. — Хорошей дороги, Хани, — наконец произнес Минхо, подался чуть вперед и осторожно дотронулся обветренными губами до щеки Джисона. И исчез. Словно его никогда и не существовало. Джисон поднес ладонь к лицу и прижал ее к поцелованному месту, чтобы сберечь это тепло еще на несколько долгих секунд. Париж, 1979 год. Джисон до сих пор не понимает, почему Париж нарекли столицей любви. За те десять лет, что прошли с его первого визита, здесь практически ничего не изменилось: те же удушающие запахи, та же уродливая гора металлического мусора, который по какой-то причине называют символом Франции, и те же мрачные физиономии на улицах. После переезда в Рим Джисон бывал в Париже лишь однажды, почти год спустя, когда сумел накопить неплохую сумму денег и приехал сюда только с одной целью — вытащить Минхо из проклятой «Берлоги». Джисон мечтал показать ему Рим, прокатить по всей Италии, дать ему отдохнуть от всех бед, помочь забыть старую жизнь и построить вместе с ним новую. Только его плану не суждено было осуществиться: Шерхан не значился в списке танцоров. О нем никто ничего не знал. Просто однажды он вышел на улицу и больше не вернулся. Джисон слонялся тогда по Парижу почти неделю в надежде хотя бы случайно наткнуться где-нибудь на знакомую рыжую макушку, но тщетно. К тому же, если тот пропал так внезапно — наверняка, не хотел, чтобы его нашли. Тогда было бы глупо сохранять такой яркий цвет волос. Джисон пролистал все телефонные справочники, которые только смог найти, но ни одного Ли Минхо в Париже не значилось. Может, он не любил разговаривать по телефону. Может, он сменил не только внешность, но и имя тоже. Джисону хочется и сейчас быть таким же наивным, как тогда, в двадцать лет. Сейчас он уверен: ничего хорошего с Минхо не произошло. Скорее всего, он давно мертв. Джисон думает о нем иногда. Глупо было бы зацикливаться на мальчишке, с которым он суммарно провел времени меньше, чем с кассиром, что пробивал его покупки в магазине напротив его римской квартиры. Та ночь осталась ярким, почти что книжным моментом. Его хочется беречь и не хочется возвращаться к нему слишком часто, чтобы не затереть кассетную пленку воспоминаний. Джисон влюблялся много раз, а разочаровывался — и того больше. Но только той ночью он понял, как ощущается единение душ. Он ждал этого чувства все последующие годы, но оно больше не появлялось — какой бы сильной ни была любовь, всегда не хватало какой-то маленькой, но очень важной детали, без которой механизм не мог функционировать полноценно. Джисон тосковал по этому чувству, но был благодарен судьбе за то, что смог испытать это хотя бы раз в жизни. Джисон проходит мимо собора Парижской Богоматери — единственного места в городе, вызывающего трепет, останавливается на пару минут и почти хочет зайти внутрь, но наваждение перед святыней быстро проходит, уступая место более сильному чувству — жажде. В Париже ужасно хочется пить — чем крепче, тем лучше. Иронично, но недалеко от собора обнаруживается средней паршивости бар с названием, которое Джисон даже в трезвом виде не сможет выговорить. Места мало, но и посетителей можно по пальцам пересчитать. Джисон не хотел бы напиваться, потому что с утра поезд, а хуже похмелья может быть только похмелье в трясущемся транспорте, но навязчивые мысли заглушаются лишь после третьего или четвертого бокала. Джисон заключает, что решит в процессе, поэтому все же проходит внутрь, усаживается на высокий стул и тихим постукиванием костяшками пальцев по деревянной стойке привлекает к себе внимание бармена. Тот оборачивается, одаривает Джисона яркой улыбкой, и что-то в ней кажется до боли знакомым. В ней и еще в россыпи веснушек на щеках. Эхо из прошлого, в котором у Джисона никак не получается разобрать слова. Он останавливается на пятой рюмке коньяка, хотя можно было бы и чуточку раньше. За то время, что он околачивался в баре, на улице успело похолодать еще сильнее. Ночной августовский ветер пронизывает кожу иголками даже через плотную ткань рубашки. Одну сигарету — а потом можно ловить такси и возвращаться в отель. Зажигалка не слушается и срабатывает лишь на пятый раз. Его сегодня преследует эта цифра. — Огня не найдется? — раздается рядом чужой голос. Задумавшийся Джисон промаргивается и на автомате протягивает сигарету, даже не поворачивая головы в сторону нарушителя спокойствия. — Спасибо. Давно куришь? — Лет пять, наверное, — отвечает Джисон, удивляясь фамильярности незнакомца. Хочется огрызнуться как-нибудь, но затуманенное алкоголем сознание не соображает так быстро, как хотелось бы. Слышится смех. — Я сказал что-то смешное? — Ты все такой же забавный, Хани. Джисон, наконец, оглядывается на своего собеседника — и моментально трезвеет — по крайней мере ему так мерещится, потому что на смену приятного обволакивающего тумана приходит чистейшая паника. Хочется кричать, плакать, бежать, правда тело не слушается. Рот открывается, но не получается издать ни звука. — Минхо? — умудряется выдавить из себя Джисон. — Выглядишь так, как будто призрака увидел. — А разве нет? — Наверное, в какой-то степени, — Минхо улыбается — улыбается по-настоящему, так что его лицо светлеет, в глазах плещется радость, и кажется, что мир вокруг улыбается вместе с ним тоже. Джисон всматривается в него и разукрашивает поблекшие воспоминания новым слоем ярких красок: вот та же самая родинка, тот же шрам на правой щеке, те же — но совсем другие глаза. И только волосы уже не рыжие, а белые-белые, выжженные перекисью и въедливым парижским солнцем. В голове миллион вопросов, но вслух задается только один: — Все еще не веришь в любовь? — Не верю, — словно репетировал всю жизнь, отзывается Минхо. А сам смеется и крутит в руке потрепанный временем пустой спичечный коробок с изображением Эйфелевой башни. — Попробуешь переубедить? Если это пьяная галлюцинация, Джисон больше всего на свете желает никогда не трезветь.