На двоих

Кровать едва ощутимо прогнулась под весом резко севшего темноволосого парня. Делать нечего, все куда-то разбрелись, телефон почти полностью разряжен. Соседское ложе пустовало уже почти полдня, Ваня ушел на улицу закидывать мяч в корзину. Комнату освещал теплый свет, проходящий сквозь коричневые шторы. Серёжа потянулся за зарядкой, подключил и мельком раскраску своих рук заметил, разглядывать стал. Так называемая «раскраска» — многочисленные шрамы. Так Ваня говорил. Линии параллельные, сеточкой, маленькими отрезками, наискось по кисти, и длинные, которые шли от ладони к локтю. Пешкову и пальцев не хватит, чтобы пересчитать, сколько ему делали по этому поводу замечаний. Он бы сказал «несколько тысяч раз есть», примерно. Примерно столько раз Бессмертных целовал его руки. Но не потому, что жалел, нет, красиво. За полтора года ни разу не спросил «зачем?» и «почему?». Ваня вообще был самым толерантным и добрым к Серёже, никогда не делал неприятно и никогда не обзывал всерьез, в шутку — каждый день. Не спрашивает один, так второй каждую деталь расскажет, говорить нужно обо всём. Русый попросту не из тех, кто бы плакал от рассказов, как-то всё равно, поэтому Серёжа не беспокоится о том, что Ване потом плохо будет. Если бы Ваня был нежным по характеру, он бы не плакал при любом вопросе о родителях. Он нежен только с Серёжей, почти сюсюкается с ним, будто его парень. Как парень, он только что пришел и поцеловал Серёжу в губы, как парень парня. Так уже полтора года, через две недели будет ровно. Ваня был в своей излюбленной майке и черных шортах. Излюбленной она стала тогда, когда, Серёжа, лежа возле него, сказал: «Вань, ты в этой майке самый красивый, я бы тебя…» и закусил губу. Русый на это только посмеялся и пнул его легонько в плечо, но поцеловал в лоб. И после этого на площадке его только в майке видели, Серёжа восхищается его телосложением, худым, утонченным, но с мышцами. Сам он, сколько себя помнит, был просто худым, никогда пресса не было, что уж там говорить о подкачанных руках. Они одинаково больны на голову: Ваня скрывает всеми силами и прячется за Серёжей, а Серёжа не скрывает и в школе ходит в футболках, чтобы перечислить потом, сколько ему делали замечаний. Серёжа давно устал от этих упрёков, устал от обещаний, что его отправят «лечить» голову. Они в интернате, поэтому родителей у них не существует. «Родителей вызовем» тоже не работает, ничего масштабнее, чем отправить к специалисту, администрация сделать не смогла. Вот и сидел Пешков у женщины в кабинете стабильно по часу каждые пять дней. «Это переходит все рамки, морали и комфорт всех учащихся, правильности тоже». Ваня — типичный крутой парень, высокий, спортом увлекается, с челкой закрывающей глаза. Серёжа был типичным эмочкой, только волосы не прямые и натуральные, да и лицо не закрывают, а так, Серёжа сам себя так в шутку называл. Ваня перестал получать миллион комплиментов от девочек, когда те узнали, что он уже очень давно с Серёжей, все списывали это на то, что они в одной комнате живут или просто шутят. Не прошло и пары дней, и соседние комнаты об этом тоже узнали, Серёжу разговорить не сложно. Кроме учителей ему замечания, советы давали и одноклассники. И Бессмертных эти советы ни раз в день получал, все считали, что Серёжа внимания жаждет, и говорили: «Вань, ну ты же видишь его тело, сделай что-то, обнимай почаще, ну вы же типа это — пара». Ваня всех девушек только посылал подальше и шел себе, куда шел. Ему нахуй не всрались подобные слова от тех, что, мало того, не понимают Ваню, Серёжу и ситуацию в целом. Да они едва знают, что означает любить. Что именно у них, что чувствуют, и как именно любовь выражается. Серёжу все устраивает, не устраивает только то, что Ваня лезвия пытается прятать от него по всем углам. Но он только дальше в постель их засовывает. — Ну что? Сколько забил? — Ваня розовый весь и видно, что ужасно уставший, хватит сил только на поспать. — Отстань, — а сейчас даже раздражен. Молча просто верх одежды с себя стянул, лёг на плохо-заправленную кровать и отвернулся лицом к стенке. Серёжа на это только хихикнул еле слышно и пошел в ванную. Бессмертных напрягся, когда звук щелчка двери услышал, не хотелось потом ночью, когда к нему придёт обниматься, нащупать новые пластыри на бедрах. Но спустя несколько минут Серёжа пришел обратно и влажной рукой по голове потрепал, Ваня знал, что он точно улыбается. — Если ты подумал, что я проиграл какому-то там Сане, то ты ошибаешься, я его трахнул во все дыры, точно сейчас хныкает у себя в комнате. — Ого, нихуя ты крутой конечно, а трахнул зачем? — Ваня на это только на спину перевернулся с идиотской улыбкой. Ванина кровать была как раз по высоте идеальна, можно было обнять Серёжу прямо лежа, только за ноги, правда. Руки обвили бедра, перед глазами красовались синяки на коленях и порезы бежевые. Скользнули выше, Серёжа стушевался немного, пошатнулся и попытался отойти, но Ваня слишком подсчитал всё, схватил. Новых под шортами не было, у кучерявого аж колени дрогнули от поглаживаний нежных. — Мне нравится тебя обнимать, — Ваня смотрел прямо в глаза, смущения в них не было ни капельки. Он знает каждую его клеточку, каждую эрогенную зону и каждую, которую ему трогать и гладить нельзя. Но только днем нельзя, вечером, ночью и рано-рано с утра, когда темно и тихо, — можно. Серёжа весь принадлежал Ване, а тот, в свою очередь, Серёже. Личным их делам не мешали ни парни справа за стенкой, что сначала оскорблениями кидались в Серёжу, но со временем Ваня всё чаще стоял за ним. Ни девушки слева, те самые, что Ваню сначала с утра пораньше комплиментами окидывали и потом советы свои пихали во все щели. Серёжу отправляли к психологу так же, как и Ваню. Серёжу из-за порезов очевидно, а Ваню, потому что так надо. Ну и рассказал Ваня, что у него в жизни, вот и сидел потом с этой клятой пачкой таблеток перед Сережей. Ваня знает, что Серёжу это ещё больше разрушает, еле ебашит то в сон, то в бодрость, то плакать, то блевать. Смешиваешь антидепрессанты, алкоголь и сигареты — получается ахуительный коктейль, состоящий из тошноты, головной боли и таблеток, что как пустота внутри. Ваня любит-любит, а потом кормит своего парня пачкой таблеток, ему не нужно хавать «эту хуйню» каждый день, боится всё-таки. Ване эти таблетки вручают каждый раз, когда нужно, когда те уже заканчиваются. А заканчиваются они уже через неделю: Серёжа по три глотает и запивает водой из-под крана, не следит за ним никто, не следит Ваня. Бывает, когда через пять минут начинает болеть голова, да руки ходуном ходят, бежит блевать. Ваня хорошо себя чувствует, выписали — значит так надо. Серёжа плохо себя чувствует, выписали — принимает слишком много, чтобы было хуже. Бессмертных ни в коем случае не садист и не психопат, просто смеяться хочется, когда наблюдает за Пешковым, когда тот сидит и шатается рядом на кровати и пытается понять: слишком плохо, или ещё терпимо. Ваня в любом случае как-то контролирует, сколько тот в рот положил, проблемы не нужны, тогда узнают всё. К нему и так, пара парней прилипла, когда до комнаты с пачкой шел: «что-то случилось?», «ты как?», «расскажешь?». Эти уебки к нему не прилипали так, когда Ваня резко в один из дней начал ходить как черная туча, да что там одноклассники, он с Серёжей не разговаривал около трёх дней. Только лежал с утра подольше, пока Серёжа уже с кровати не стягивал за руки, поддавался и вставал, нужно, блять, ведь. Сидел эти все дни словно с водой во рту, Серёжа легонько только намекал учителям, чтоб не спрашивали и не кричали. Из этого состояния его Серёжа и вытянул, на кровать рядом к нему ложился и обнимал целую ночь, даже потом на занятия не пошел. Ещё вчера друзьям сказал, чтоб передали всё учителям. Не стыдно было бы, когда зашел кто-то к ним, чтобы спросить, идут или нет. Ваня был подавлен и ужасно зол, а если бы в глаз Серёже случайно прилетело от Вани, не очень вышло бы. Раз такое было, замахнулся, и Серёже в ребра локоть прилетел. Пусть Ваня бы на коленях расплачивался, еду отдавал и меньше таблеток подсовывал, — синяки на лице не нужны никому. А в моменте Ваня как-то корзину сломал на площадке баскетбольной, а потом ещё и чашку свою любимую, на выходных пришлось вместе с Серёжей за другой ехать. Ну, вытянул, как пустой звук, конечно нет. Если и Ваня не понимал «всё хорошо, ты че», то Серёжа знал и понимал всё. По себе судить — гиблое дело, все разные, разные проблемы, разные люди, но по Ване-то всё видно. Даже когда обнимаются, он может игнорировать Серёжу минутами, не отвечая на вопросы какие-то, думает слишком о плохом, долго. Утопает в собственной голове, утопает в ощущениях и забывается, но на вопрос потом отвечает. Для всех Бессмертных Иван — всё ещё примерный ученик и классный парень, которого только «портит» Серёжа. Всё ещё человек-камень, из тех людей, что ничего не чувствуют, что только улыбаются, смеются, да учатся лучше всех в классе. Внешний вид — показатель всего. Но вот почему-то, пока Серёжа до комнаты ещё не идет, Ваня плачет навзрыд в ванной, косо смотрит на лезвия Серёжины и выкидывает все. Открывается дверь, слёз как и не было, вот только следы полумесяцы на ладонях, красные глаза и подрагивающие плечи так и зовут Серёжу поближе, чтоб обнял да по головке погладил. Нужно утром на занятия, и невидимая маска «крутого» быстро натягивается и висит целый день. «Ванюш, эмоции нужно проживать, хочешь плакать — плачь, грустно — скажи мне, я всегда тебя тут жду и всегда на месте» — бред. — Какое нахуй «проживать эмоции», и так, блять, как сопля всё время, реву и реву постоянно, да к тебе в кровать лезу, меня тошнит, — когда Ваня один раз был готов днём в субботу подорваться и пойти к психологу, Серёжа в комнату тогда зашел и оповестил, что только оттуда, у нее перерыв. Как оказалось, до конца дня ее не было на месте, в коридоре от кого-то услышал мельком. — Ну, ты же прекрасно понимаешь, что это правильно, так делать нужно, чтобы потом ещё хуже не было, — Серёжа всегда говорил стоящие вещи, будто сам психолог или ему уже тридцать лет, и он жизнь прожил. Но он хвостик себе перед зеркалом завязывал вечером, а на теле полуголом красовались розовые полосы — показатель опыта. — Серёж, блять, давай не затирай мне тут про «правильные вещи», я тоже могу тебе о таких вещах рассказать, — сахар в чашках горячих таял, также как снег за окном, едва и нехотя. — Ну и что, сука, расскажешь? Про порезы и шрамы? Клоуна из себя не строй, чай там остыл, нет? — Серёжа тоже не идиот, конечно он всё понимает, да что тут, все понимали. — Не строю я из себя никого, успокойся. Ещё нет, не остыл, — агрессивный, как с цепи сорвался, хуй успокоишь словами. — Извини, пожалуйста, — но проблемы свои осознавал, хоть не все. Серёжа и этому радовался. — Ну ладно, ты фильм найди, я не помню, как он там, — вечерние поседелки с чаем мятным и фильмом на фоне — лучшее, оба уверены. Ваниных родителей нет, не стало недавно, Серёжа ни разу не спрашивал, где и как это случилось, вот Ваня и не говорит. всё равно ведь заплачет при любом упоминании. Травма, которая в нём засела навсегда, травма, которую он каждый раз упоминает в диалоге у психолога, травма, про которую никто не знает, и никогда не должен. «Никто» — все, кроме Серёжи. Всё-таки он — не кто-то там, а близкий друг и парень, и Ваня этим очень даже доволен. Серёжа только слышал, всех подробностей и подавно нет, и не надеется хоть когда-то узнать. Ваня не держит перед ним лицо, не держит красный флаг перед носом, держит за дурака, ничего не понимающего и не знающего. Всех всё время драконит и на больное давит, да посильнее, чтоб обиднее в два раза было, чтоб о самочувствии больше не спрашивали. От Серёжи многое об одноклассниках знает, тот общается и контактирует, Ваня только поесть в столовой выходит, да к психологу пройтись. У Вани — травма, связанная с родителями. У Серёжи — травма с алкоголем, а точнее с родителями, которые пили, сам он пить может спокойно, что и делает, но стоит упомянуть маму или спросить, как он их помнит, то рюмка и стеклянная бутылка — единственная ассоциация с ними. Посттравматический синдром, связанный с близкими людьми. Обоих бросили на произвол судьбы, оставили расти самостоятельно. Валентин со своей женой просто возвращались домой с магазина, и Ванин страх воплотился. Страх, что больше никогда они домой не приедут. На следующий день единственные, кто приехал, это правоохранительные органы, которые Ваню забрали и перевели в интернат. Два года ощущаются как пару дней, будто всё так же, как и тогда. Родители и двоюродный брат были самыми близкими людьми в его жизни, поэтому через полтора года, когда брат не успел оформить документы на опеку над Ваней, его нашли где-то в дворе с шестью резаными ранами. Именно тогда Ваню к себе администрация вызвала. Ему оставалось лишь, как раньше, улыбаться насильно и забыть, будто ничего не было. Над всеми своими ранами и синяками он печется так, будто от ссадины от кота умрет мгновенно. За Серёжей всегда наблюдал осторожно, следил, чтобы подобное не повторилось, страшно снова близкого терять. По Пешковым рассказам: — С порезами история скорее в том, что я так от боли внутренней избавляюсь, хочется что-то чувствовать, хотя бы наружно, — Ваня же никогда не травмировался, но шрамов на коленях достаточно, почти всё детство в селе провел, до второго класса, а там снова родители начали опекать и забрали в город. Его родители были хорошими, настолько, что, чтобы Ваня не слушал вечных ссор и криков, разногласий и звона посуды, отвезли на неопределенный срок к бабушке. Он плохо помнит детство оттуда, но хорошо помнит, как по деревьям лазил вместе с друзьями. Родители были до ужаса вспыльчивыми, ссоры не прекратились даже тогда, когда он вырос «уже взрослый мальчик» — взрослый, всё понимающий. Но всё-таки слышать крики о разводе неприятно. Своеобразная любовь. А с теми друзьями, как уехал, больше не общался. Пока ты маленький, ты дружишь со всеми, а растёшь, и начинаешь понимать, что они никогда и друзьями не были, грустно и пусто становится. — Ну ты замороченный пидор, боже, ну что ты делаешь? — Ваня только недавно проснулся, ещё немного размытым силуэтом Серёжа скакал вокруг по комнате. Одевался красиво, у них свидание сегодня, погулять, поехать хотели куда-то. Серёжа всё время перед зеркалом крутился, откидывал одежду далеко, когда снимал, вот Ване на голову и прилетела футболка, «спасибо что не трусы». Когда Серёжа таки нашел во всей куче вещей ему нужное, встал перед Бессмертных, чтоб оценил. Так долго крутился, что выбрал просто футболку и джинсы. — Тебе так комфортно? Холодно не будет? Ты уверен, что хочешь в футболке идти? — Серёжа на всё покивал и сказал одеваться. — Главное — не трогать петлю, ты чего? Это же просто шрамы, не смертельно, — Ваня только посмотрел на него, как на болвана полного, да в объятья сгребнул, — правда ведь, я же не с петлей на шее хожу, а всего лишь с остатками мыслей на руках, — Ваня пальцем тычет на ноги, — ну ладно, и на ногах, — по ребрам ведет, оглаживает под одеждой, — и на ребрах, ой всё, блять, отстань, — Серёжа попытался отцепиться и вылезти с его рук, но Ваня только крепче прижал и посмеялся. — Я люблю тебя сильно-сильно, — у Серёжи волосы мягкие, натурально кучерявые, их завязывать красиво, красиво руки в них продевать, красиво поднимать голову за них, когда нужно. Сейчас тоже, такие же мягкие, Ваня щекой ластится к его макушке. — И я тебя люблю тоже, даже больше — тепло, очень тепло, до жути хочется так целые сутки стоять, не отлипать. Чувствуешь себя в объятьях любимым, нужным, полноценным. Я сбегаю от навязчивых мыслей, переживаний, тревожности. И пытаюсь сбежать от всех проблем. Но это невозможно, ибо проблема во мне. Оно всё во мне. А от себя маловероятно что получиться сбежать. На двоих сразу, напополам, поровну. Что только не случалось, всё нужно прожить, обдумать, обговорить, и жить дальше. Что только не было, как бы больно и плохо ни было, они справятся. Вдвоём легче, вдвоём проще, вдвоём теплее. Чувствовать любовь — прекрасно, чудесно, хорошо. Они любят как могут.